"Босяком - по траве" [Закончен]

Сентябрь

В сентябре дожди внезапно прекратились, и солнце начало жарить по-летнему, заставляя людей на улицах стягивать с себя куртки. Но в воздухе уже летала невесомая паутина, разливался запах тлеющих на кострах листьев, и по утрам трава покрывалась серебристо-сизым налетом. Пребывая в состоянии легкой эйфории, по вполне понятным причинам, я теперь особенно тонко воспринимала прекрасное, а то, что им не являлось, вызывало у меня сострадание, близкое к умилению.

Я видела романтику во всем: в незатейливых граффити LOVE на стенах домов, в попсовых шлягерах, в глянцевых улыбках длинноволосых девушек на рекламных баннерах. Я умудрилась ощутить душевный трепет даже в супермаркете, когда над лотком с клубникой заметила табличку с надписью «Сорт «Аллен» — 500 р. — 1 кг.» Любая мелочь вызывала у меня будоражащие ассоциации, и что бы я ни делала, с кем бы ни говорила, я не могла думать ни о чем и ни о ком, кроме Аллен.

У меня, как у Гурова в «Даме с собачкой», тоже было «две жизни: одна явная, которую видели и знали все, кому это нужно было, полная условной правды и условного обмана… и другая — протекавшая тайно» в квартире пятнадцать на улице Кирова, дом восемь.

Пока что все складывалось удачно. Женя, занятая учебой, танцами, гуляниями с Ромой и виртуальным общением с Сережей, не обращала внимания на мое частое отсутствие. Маме я заливала про долгие совещания и увеличившуюся нагрузку. Вася уехал в командировку и не слишком докучал мне — два-три мема в день в сочетании с дежурным: «Как ты, солнышко?» меня не напрягали — я ставила лайки, отвечала: «Все отлично» и при этом говорила чистую правду.

Единственная проблема состояла в том, что расписание нам с Аллен  будто специально составили абсолютно дурацкое: с окнами и уроками в обе смены. Приходилось торчать на работе допоздна. Относительно свободным был только вторник. В этот день мы обе заканчивали в час и сразу после занятий ехали к ней.

Но в последний вторник сентября как по закону подлости именно в это время всех согнали в актовый зал на внеплановое совещание. В воздухе витала нервозная атмосфера: еще с утра просочилась информация, что вопрос о слиянии с технологическим решен окончательно.

Мы с Аллен  уселись в последнем ряду. Ощутив прикосновение ее колена, я посмотрела на белеющую в углу сцены дверь — вход в портал, за которым для меня открылось другое измерение.

Мимо нас с термосом в руках прошла физрук Алла Лаврентьевна.

— Блин, это что, надолго? Кажется, она собирается разбить тут палатку и устроиться на ночлег, — Аллен недовольно наморщила лоб. — Надо валить.

— Поздно. Уже выставили кордоны, — я кивнула на самую старшую из Бабарих. Накинув на плечи платок, та уселась на стул у самого выхода, как билетерша в театре. — При попытке к бегству — расстрел. — Вообще-то у нас уважительная причина, — усмехнулась Аллен. — Мы с воскре…

Я толкнула ее в бок.

— Гусары, молчать.

Народ подтягивался неспешно, на ходу дожевывая столовские пирожки.

— Привет. — Настя, разгоряченная, с пунцовыми щеками, плюхнулась на сиденье рядом со мной. — Фух, я так бежала, думала, опоздаю. Представляешь, Вадька звонил, ему три последних урока отменили и продленку — учителей забрали на какое-то мероприятие.

— Привет, — сказала я. — А у тебя сегодня вторая смена?

— Да. У меня до семи пары. Макс только к пяти освободится, мама болеет, свекры на даче. У тебя же сегодня короткий день? Сможешь его в два забрать и к себе отвезти?

Лицей находился на другом конце города, и Вадику пока не разрешали добираться домой самостоятельно.

— Ну, конечно, заберу.

Вообще-то можно было наврать про запись к зубному или придумать еще какую-нибудь причину. Но Настя часто выручала меня с Женькой, когда та была маленькой. А из всех человеческих пороков худшим я считала неблагодарность.

 Аллен сидела, подчеркнуто выпрямив спину, наши колени больше не соприкасались.

В новом учебном году ее отношения со Шпаковой не улучшились. Периодически обе высказывали мне свое

«Фэ». Аллен не понимала, какого черта я дружу с этой «недалекой наглой бабой», Настя же бесилась из-за того, что я «скентовалась с отмороженной москвичкой». А с недавнего времени появилась еще одна причина, благодаря которой ее недовольство возросло еще больше.

В последний день августа она позвонила мне и рассерженно спросила: «Ты знала про Дуэль?»

Внутри у меня все оборвалось. «Ты о чем?» — просипела я, теряя от страха голос.

— Да о ее научной степени сраной.

— Нет, — радостно соврала я. После чего мужественно выдержала обрушившийся на меня шквал эмоций. Оказалось, что Настя все же пошла «унижаться» к Иноземцеву. И он, «козел такой», категорически отказался добавить ей часов за счет Аллен. «Она, видите ли, охуеть какая звезда — кандидат наук, — с сарказмом сказала Настя. — Говорит, они у нас на дороге не валяются. Так что гордись, с профессоршей дружбу водишь.

Непонятно только, как мы об этом год не знали. Тамара из кадров тоже, блин, молодец, хоть бы рассказала, она ж ее документы видела», — сокрушенно добавила она.

Бедная Настя. Кадровичка, очевидно, сочла этот факт биографии Аллен несущественным. Ее куда больше занимал семейный статус — о том, что Аллен не замужем и детей не имеет, все узнали раньше, чем успела просохнуть подпись под приказом о приеме на работу.

А вот Иноземцев, питающий слабость к титулам и регалиям, проникся. Видимо, со свойственной ему расчетливостью прикинул, что наличие в штате преподавательницы с ученой степенью улучшит репутацию нашей шараги.

Впрочем, я тоже впечатлилась, когда узнала, что Аллен защитилась в двадцать девять, после того, как с отличием окончила аспирантуру.

Услышав от нее название темы кандидатской: «Библейские мотивы в позднем творчестве Байрона», я нисколько не удивилась. Потому что к тому моменту уже успела найти в сети Стрельникову Е.А., декана факультета лингвистики, доцента и автора монографии «Поэтический мир Дж. Байрона с позиции лингвистического анализа», а также хулиард статей ее авторства на ту же тему. Кроме того я обнаружила, что Стрельникова была похожа на ту самую французскую актрису, по которой Аллен в юности сходила с ума.

О Аллен  на университетском сайте никаких упоминаний не было.

— Спасибо, родная, — Настя сжала мою руку. — Накормишь его?

— Естественно…

— Макс как освободится, заедет и заберет. С меня причитается.

— Глупости не говори, — я улыбнулась ей и метнула быстрый взгляд на невозмутимый профиль. Уже неплохо изучив Аллен, я знала, как сильно она сейчас взбешена.

В зал вразвалку вошел директор, и совещание началось. Разумеется, новость о слиянии нашего строительного и технологического колледжа, здание которого находилось в аварийном состоянии, вызвала бурю возмущений. Поднялся шум.

Салтан, сидя за столом у сцены, из-под тяжелых век наблюдал за происходящим и до ответных реплик не снисходил. Удар на себя приняла молоденькая завуч — Нелли Федоровна, которую Иноземцев использовал как затычку в каждой бочке, а по необходимости бросал на амбразуры.

— Без паники, прошу вас, кадровый вопрос еще не решен и мы вам обещаем… — завуч попыталась успокоить наших разбушевавшихся теток, но ее перебила престарелая преподавательница немецкого.

— Да понятно же, кого из нас вы вышвырнете! — Вера Францевна решительно тряхнула сиреневым перманентом. — Спишете пенсионеров в утиль!

Я всегда восхищалась этой немногословной старухой с крючковатым носом, напоминающей ведьму. Она ходила с тросточкой и слуховым аппаратом, но, невзирая на это, на занятиях у нее всегда царил железный «орднунг».

— Как можно нас объединять? Где мы, и где они? — поддержала ее пожилая преподша по математике. — У нас приличный контингент, а эти… бандиты, отребье, все знают, кто идет в технологичку! Превратите колледж в школу для умственно отсталых.

— «Если во всей губернии есть что-нибудь интересное, даже замечательное, так это только наш вишневый сад», — не удержалась я. Настя прыснула. Аллен, которая в этот момент яростно расстреливала пузыри в телефоне, тоже улыбнулась, почти незаметно, краешком рта. Пользуясь тем, что Настя отвлеклась на диалог с сидящей впереди нее географичкой, я достала мобильный из сумки и написала: «С меня ужин».

Аллен на секунду замерла, очевидно, заметив мое сообщение, а затем ответила: «Ты не умеешь говорить ей «нет»?

— Да чего орать тут без толку? Кто нас спросит? Денег в бюджете нет, вот они и урезают все, что могут, за наш счет, — выкрикнула Мария Ильинична — преподаватель информатики, вечно сидящая на больничном мать троих детей. — Ах, оставьте эти конспирологические теории, мадам, — весело произнес Печенкин.

«Я перед ней в долгу. Она мне тоже много помогала с Женей», — написала я, внезапно раздражаясь от того, что мне приходится оправдываться.

— А вам, Семен, хорошо говорить, у вашей жены бизнес, — рявкнула физручка, не оценившая тонкий юмор нашего организатора. — Не всем так повезло.

— Хотите мою жену? Пожалуйста, забирайте, — предложил Печенкин, скаля зубы. Все весело заржали.

Я улыбнулась. Порой он был мне симпатичен. Жаль только, что даже после допроса с пристрастием так и не вспомнил, куда дел колонку.

— Пожалуйста, успокойтесь! — взмолилась Нелли. Но ропот нарастал как волна, вот-вот грозящая превратиться в цунами.

Салтан вдруг встал и сурово обвел взглядом присутствующих — все заткнулись, как по мановению волшебной палочки.

Я получила сообщение:

«Да ладно, какая разница. Делай что хочешь».

 — Ну-ка, хватит барагозить, — негромко сказал Иноземцев. — Здесь никакие крики не помогут. От нас тут ничего не зависит, все решается там, — он закатил глаза к потолку, намекая то ли на бога, то ли на вышестоящее руководство. — Но само собой, те, чьи студенты покажут высокие результаты на олимпиадах и итоговых экзаменах, имеют больше шансов на выживание, — он выразительно кашлянул. — Так что не расслабляемся, работаем и стараемся. Все свободны.

Не успела я опомниться, как Аллен резко встала и направилась к выходу. Я рванула было за ней, но Настя удержала меня за рукав:

— Позвони, как дома будете. Обязательно покорми его, на эти «я не хочу» не поддавайся. И пусть уроки начинает делать, не давай ему играть на телефоне…

Нервничая, я поспешно высвободила руку.

— Все, хорошо-хорошо. Давай. Я побежала. Время… — я посмотрела на часы. — Полвторого уже.

Я вышла на крыльцо и тут же увидела Аллен. Она разговаривала с Печенкиным. Оба над чем-то весело смеялись. — Поехали? — спросила я, приблизившись к ней. — Заберем Вадика, а потом я отвезу тебя домой.

Аллен качнула головой, в серых глазах все еще оставались смешинки, но я все равно ощутила исходящий от нее холод.

— Нет. Погода хорошая — прогуляюсь пешком.

Печенкин с любопытством следил за нашим диалогом. Я нарочито широко улыбнулась — так, чтобы обоим стало ясно, что мне абсолютно все равно, и произнесла: — Ну тогда пока.

Она написала мне, когда я уже накормила Вадика котлетами.

«Что делаешь?»

«Мою посуду, — ответила я, сразу почувствовав облегчение от того, что она объявилась. — А ты?»

«Пью коньяк)) — она прислала эмодзи с бокалом и пляшущую девицу. — Мне очень хорошо».

«А мне не очень))» — я посмотрела на Вадика, который вместо того, чтобы решать примеры, рисовал в тетрадке богатыря.

«Сама виновата)».

«Я думала, от коньяка люди добреют))» — напечатала я и ушла к себе в спальню, решив, что сегодня Вадик будет учиться по системе Монтессори.

«Увы. На меня он оказывает совсем другой эффект», — она прислала ехидно улыбающийся смайл.

«И какой же?» — поинтересовалась я, выглядывая в окно. Женя уже должна была прийти из школы.

«Не отвлекайся, у тебя важные дела, а мне пора себя трахнуть. Во второй раз», — она украсила сообщение парочкой мерзких клоунов, а потом прислала фото своей руки, зажатой между бедер, и вышла из чата.

Я уставилась на снимок, чувствуя, как стремительно увлажняется мое белье. Либо у меня вместе с расширением горизонтов стерлись все границы, либо я всегда была сексуально озабоченной лесбиянкой, которая наконец дорвалась до пизды и может думать только о ней.

— Тетя Лия, а можно воды?

От неожиданности я чуть не выронила телефон. Вадик стоял прямо за моей спиной и смотрел на меня чистым невинным взглядом.

— Господи, Вадик, что ж ты крадешься, как тать в ночи, — воскликнула я, пряча смартфон в карман.

Он наморщил брови и часто-часто заморгал, будто собираясь заплакать. И я тут же, проклянув себя за любовь к древним фразеологизмам, пояснила:

— Это старинное слово. Раньше так называли грабителей, а теперь просто тех, кто тихо умеет красться. Типа ниндзи.

— А-а, — его лицо сразу просветлело. — Круто.

— Конечно, — бодро подтвердила я и с тоской посмотрела на часы. На них было полчетвертого. А Настя недавно написала, что Макс приедет только после шести.

Пока Вадик пил воду, а потом молоко, я написала Аллен : «Не смей!)»

«А то что?» — спросила она и прислала фото своей босой ступни с незаконченным ярко-красным педикюром, рядом со ступней на полу стоял снифтер с коньяком.

Пока я подбирала подходящий оборот, который должен был поразить ее в самый клитор, мой телефон зазвонил.

Вася возник будто ниоткуда, как дорожный ограничитель скорости, который гаишники любят неожиданно ставить на оживленном шоссе.

Можно было проигнорировать. Но обычно когда я так делала, он звонил моему брату и спрашивал, все ли со мной в порядке.

— Привет, — положив Вадику еще печенья, я вышла из кухни.

— Прив-е-ет, — радостно протянул он. — Угадай, где я?

«О нет», — подумала я и чуть не произнесла это вслух.

— Ты приехал?

— Да, буквально на сутки, скоро буду у мамы. Встретимся в районе девяти? Сходим куда-нибудь?

— Я не могу. Настя сына оставила у меня ночевать. Так что никак не получится. И завтра у меня занятия до позднего вечера.

— Завтра я уже уезжаю, — огорченно сказал он.

— Секунду, — сказала я и, вернувшись на кухню к Вадику, громко спросила: «Хочешь чаю, малыш?» Вадик, жуя печенье, мотнул головой. «Нет, так не пойдет», подумала я и уточнила: «А что ты хочешь?» и поднесла телефон ближе к нему.

— Еще молока, — произнес он с набитым ртом. Я поставила перед ним пакет и снова вышла.

— А когда ты снова приедешь? — спросила я, изображая неподдельную заинтересованность.

— Через две недели.

— Через две недели? — на автомате я переспросила слишком жизнерадостным тоном, но сообразив, что он уже неуместен, повторила в миноре: — Целых две недели?

— Ну, вообще-то, ты могла бы приехать в Новосибирск.

В интонации его теперь явственно звучал упрек — и мне это не понравилось.

Я прислушалась к шуму в трубке и представила, как Васин джип мчится по трассе. Может быть, стоило сказать, что между нами все кончено и не морочить ему голову. Но тогда он непременно наябедничает Николяше, и начнутся все эти невыносимые разговоры и расспросы. Нет. Пока я не была к этому готова. Ничего страшного с ним не случится — еще немного задержится на сцене в роли мнимого кавалера.

— Могла бы — приехала, — ответила я сухо. — Ладно, давай. Мне пора.

Аллен в сети уже не было. Я услышала, как в замочной скважине поворачивается ключ, и вышла навстречу Жене.

— Привет. А у нас гости, — я подмигнула Вадику, который проскользнул в коридор следом за мной. — Дашь ему свой планшет. В шесть за ним Макс заедет. Мне надо уйти. Вася сейчас звонил. Он на день приехал.

Во вранье я прокачалась до высшего левела.

— Понятно, — Женя сняла куртку. — Так ты сегодня уже не вернешься?

— Не знаю. Скорее всего, нет.

Насте я позвонила только после того, как привела себя в порядок и вышла из дома. Спускаясь по лестнице, я, будто слегка смущаясь, рассказала про свидание с Васей, а также доложила, что Вадик накормлен и играет на планшете.

— О-о-о, — Настя так оживилась, что даже не стала спрашивать, хорошо ли Вадик покушал и сделал ли уроки. — Ноги побрила?

— Отстань.

Я вышла из подъезда, остановилась и посмотрела на узкую полоску заката над кронами деревьев — последний отсвет уходящего солнца. Совсем скоро мы с Аллен  будем лежать в постели, и наши голые переплетенные тела будут окутывать сиреневые сумерки.

— Ладно. Давай, отожги там, не сдерживай себя, — благословила она меня.

— Хорошо, — пообещала я. — Я буду безудержна.

***

Сразу как только я вошла, Аллен, не сказав ни слова, принялась целовать меня, напористо и даже немного агрессивно. При этом мне казалось, что она вот-вот потеряет равновесие. Чувствуя на языке привкус коньяка, я крепко обняла ее за талию. Из одежды на ней были только трусики и короткая футболка. Твердые соски возбужденно выступали из-под ткани, и я, не удержавшись, в какой-то момент стиснула в ладони ее грудь, и тут же ощутила, как она вздрогнула и прильнула ко мне еще теснее.

— Ладно, чего стоим… — заплетающимся языком произнесла она, внезапно отстранившись, и потянула меня за рукав. — Пойдем…

Скинув кроссовки, я последовала за ней. На журнальном столике в гостиной красовалась наполовину опустошенная бутылка «Реми Мартен».

Она усадила меня на диван и, сама усевшись ко мне на колени, протянула на четверть наполненный снифтер: — Давай, а то нечестно, что только я пьяная.

Алкоголь мгновенно растекся по телу приятным теплом, а ее губы снова накрыли мои, не дав выдохнуть. Прервав поцелуй, она вскочила на ноги и покачнулась.

— Поиграем?

— Во что? — спросила я без всякого воодушевления. Меня смущал лихорадочный блеск в ее глазах и нервозность, сквозящая в движениях. Никогда еще я не видела ее такой пьяной и такой взвинченной.

Ее губы растянулись в загадочной ухмылке.

— Ну, представь, что я пускающая по тебе слюни студентка. Мы одни в твоем запертом на ключ кабинете и я сдаю зачет по… ммм… Чосеру. И тебя безумно заводит, когда я читаю стихотворение к Розамунде. Так сильно, что ты не можешь себя сдержать…

Я почувствовала, как меня бросает в жар. Она что, всерьез решила, что я буду разыгрывать сцены из ее сексуальной жизни с другой женщиной?

— Нет, — спокойно сказала я. — Я не буду в это играть.

— Ну почему же? — Она улыбнулась во весь рот, пьяной благожелательной улыбкой. — Это охуенное стихотворение. Я буду читать, а ты будешь меня ме-едленно раздевать, — Аллен провела рукой по животу. — Так… Пуговка за пуговкой, пуговка за пуговкой.

— На твоих трусах нет пуговиц, — устало сказала я.

— Точно, — она расхохоталась так звонко, будто это было очень смешно. — Ну блин. Да как же так? Я реально туплю. Надо пойти надеть костюм. Сейчас…

Я не успела ничего сказать, она скрылась в спальне, захлопала дверцами шкафа. Мне надо было встать и уйти, но я почему-то не могла. Меня будто цепью приковали к дивану. Это было нездоровое любопытство: что будет дальше? Или я просто не умела вовремя уходить.

Аллен вернулась, на ходу застегивая серые зауженные брюки с высоким поясом. Она едва не упала, споткнувшись о край ковра, но все же устояла на ногах. Я словно загипнотизированная молча наблюдала за тем, как она приближается, и очнулась только тогда, когда она схватила мою руку и притянула к застежке штанов.

— Давай! Вот… теперь все как надо. Весь реквизит для спектакля на месте… Скажи мне: «Я внимательно слушаю, читайте Аллен».

— Я не буду ничего говорить, — я выдернула ладонь. — Прекрати.

— Madame, you are a shrine of all beauty, — начала она, будто не слыша меня, и сама начала расстегивать ширинку. — As far encircling as the map of the world, — ее голос вдруг дрогнул, — for you shine as the glorious crystal, аnd your round cheeks are like Ruby.

Мои щеки действительно стали как рубины от гнева и чувства, похожего на испанский стыд.

— And therewith you're so merry and jocund, — пробормотала она и спустила брюки вместе с бельем. — That at a revel when that I see you dance… — она сделала мелкий шажок вперед, и ее голые бедра оказались прямо перед моим лицом. — И тут ты наклоняешься, — она неожиданно запустила пальцы в мои волосы и резко притянула к себе. — И лижешь.

На мгновение у меня перехватило дыхание, так, словно меня бросили в ледяную воду. И зажали сердце в тиски.

— Пусти! — я вырвалась и попыталась встать, но она навалилась на меня всем телом, опрокидывая на диван. Я попыталась скинуть ее с себя, но она удержалась, вдавила меня в мягкие подушки и ткнулась губами в скулу.

— Нет, не надо. Только не уходи. Прошу тебя. Я знаю, что все порчу. Лиечка, милая моя. Только не уходи, — ее голос сорвался, и она вдруг заплакала, бормоча. — Прости, прости… я такая идиотка.

Крупная дрожь, которая била ее тело, передалась мне, как будто через нас обеих пропустили разряд тока. Меня захлестнуло волной невыразимой нежности. Я благоговела от горячих капель, стекающих в вырез моей майки и упивалась покаянными всхлипами. Очищая душу через сострадание, я переживала настоящий катарсис.

— Тихо, тихо, успокойся, — моя ладонь коснулась острых лопаток, и я начала ее гладить, медленно и осторожно, будто ее позвоночник мог хрустнуть и сломаться от моих прикосновений. — Я не уйду.

— Я не понимаю, что со мной происходит… — прошептала она еле внятно.

— Ничего страшного. Перепила… Случается.

Мне удалось произнести это невозмутимым тоном, хотя мое сердце колотилось как бешеное.

— Я пила, потому что злилась, — еле ворочая языком сказала она. — Ты тут ни при чем, это мои тараканы.

— На что ты злилась?

Аллен то ли усмехнулась, то ли всхлипнула, я не видела ее лица, но это было и неважно.

— Есть такой тип любовной зависимости, когда тебе становится похуй на собственное достоинство, и ты опускаешься все ниже и ниже… — пробормотала она. — Довольствуешься подачками и позволяешь собой пренебрегать…

Наступило молчание. Я подумала, что она заснула. Но в этот же момент она снова заговорила. На этот раз намного четче и громче.

— Она имела привычку отменять все в последний момент — свидания, поездки, и всегда оправдывалась: «Я не могу отказать ему». Меня триггернуло, когда ты сказала то же самое…

— Это совершенно другое…

— Да, другое, — не дав мне договорить, она начала целовать меня в висок, в волосы, в шею. — Ты ни при чем. Это я дура.

От ее хмельных виноватых поцелуев по коже побежали мурашки.

— Скучаешь по ней?

Она остановилась, замерла. Я почувствовала, как напряглось ее тело.

— Скучаю?.. Да я ее ненавижу. И себя тоже. Вспоминаю, и меня аж выворачивает из-за того, что я не осознавала, какая я жалкая…

— Была бы жалкая, она бы тебя давно отпустила. — сказала я мягко, прерывая процесс самоуничижения.

— Вряд ли… — Аллен вдруг устало зевнула, — как на четвертом курсе вцепилась в меня мертвой хваткой, так и держала на привязи. Сказала, что диплом я должна писать только у нее. А потом мы трахнулись, и все понеслось… аспирантура, кандидатская…

— Трахнулись, когда ты читала ей Чосера? — с сарказмом спросила я.

— Блять, — выдохнула она. — Я такая долбоебка. Ты простишь меня когда-нибудь?

— Посмотрим, — сказала я.

Она привстала и посмотрела мне в глаза прояснившимся взглядом.

— Не разочаровывайся во мне, пожалуйста.

— А ты и вправду боишься этого? — я провела большим пальцем по слегка выдающемуся заостренному подбородку.

— Очень, — она легла щекой на мою ладонь и прикрыла глаза. — Ты даже не представляешь, как сильно.

***

— Give me back the Berlin wall Give me Stalin and St Paul I've seen the future, brother:

It is murder.

Ит-ис мёде-е-е-э… — подпела Аллен, безбожно перевирая мелодию. — Гениально, правда?

Качая головой, она пыталась двигаться в такт музыке, но ей мешал ремень безопасности.

— Я не все понимаю, — сказала я. — На слух тяжело.

— Я по этой песне на втором курсе эссе писала, — Аллен убавила звук. — Основная мысль — человечество катится в пизду, все закончится кровавой бойней, после которой не останется ничего. Такой вот мудрый спокойный пессимизм и тьма охуенных символов. Например, женщина, подвешенная вверх ногами, с юбкой на лице. А вокруг толпа поэтов — неудачников.

— И что это значит?

— Там много интерпретаций. Кто-то считает, что это искупительная жертва, я больше склоняюсь к мысли, что это символ скорого краха западной цивилизации.

— Думаешь, она рухнет?

— Ты что, не видишь, что творится в Европе? — Аллен усмехнулась. — Ее наводнили активно размножающиеся варвары. Для них женщина всего лишь инкубатор и инструмент для получения удовольствия. There'll be the breaking of the ancient Western code… — напела она.

— Ну в этом нет ничего нового, — я улыбнулась. — В литературе постоянно обсасывают идею грядущего апокалипсиса, она популярна так же, как и идея бессмертия души. В начале девятнадцатого века, к примеру, многие боялись летящей к Земле кометы, говорили, что это предвестник конца света. У Толстого есть сцена: Безухов, возвращаясь домой после разговора с Наташей, видит в небе эту комету, и вместо страха испытывает душевный подъем, даже плачет от радости. Так что… — в этот момент я увидела длинную колонну машин на выезде из города и мерзкие оранжевые конусы вдоль разделительной полосы. — Блять! Ну вот как они заколебали!

Я притормозила. Наши тупые коммунальные службы решили организовать ремонтные работы именно в субботу, когда народ, как лосось на нерест, устремляется жарить шашлыки и бухать «на природе», а также прется в Новосибирск — погулять по торговым центрам, пожрать в пафосных ресторанах или как мы — за культурными развлечениями.

— Знаешь, какая моя любимая строчка в этой песне? — Аллен таинственно понизила голос.

— Какая?

 — «But love's the only engine of survival». Любовь — единственный двигатель выживания.

— Красиво, — сказала я, не зная, что добавить. Интонация предполагала намек, приглашение к диалогу на незатрагиваемую нами доселе тему. Но чувствовалось, что на этом поле всюду расставлены мины-ловушки и каждая может взорваться именем Лизы.

Мой телефон зазвонил вовремя. Или не очень. Наушник куда-то подевался, пришлось включить громкую связь.

— Где ты? — мамин голос в динамике звучал с такой мощью, что казалось, вот-вот выдавит стекла.

— За рулем. На развязке возле моста.

— Хорошо. А я как раз звоню сказать, чтоб ты выехала пораньше. Мало ли что в дороге. Ты сразу в филармонию или вначале к Василию?

С тех пор как я, и глазом не моргнув, соврала, что Вася пригласил меня на концерт, мама не давала мне покоя. С утра порекомендовала строгое классическое платье, но уже ближе к полудню передумала: «Нечего наряжаться монашкой, надень что-то эффектное. Например, то красное платье, которое ты в прошлом году купила». Я не спорила. Дома в спальне висел отглаженный брючный костюм — идеальная двойка с зауженным в талии жакетом. Аллен, увидев меня в нем, восхищенно присвистнула и сказала, что я выгляжу как сильно улучшенная версия Марлен Дитрих.

— Сразу в филармонию, — ответила я, покосившись на Вику, краешки ее губ слегка подрагивали от старательно сдерживаемой улыбки. — Ладно…

— Погоди, тут Женя что-то хочет…

— Мам, ты можешь купить мне белые кеды в «Планете» в «Адидасе»? Юлька недавно там была, говорит, на них скидка пятьдесят процентов, — затараторила моя дочь в трубку.

Женя была далеко не в восторге от того, что выходные ей придется провести у бабушки, и теперь требовала компенсации. Когда она была маленькой, то всегда просила купить ей «что мудить» — так она произносила «что-нибудь», если я уходила и не брала ее с собой.

— Не обещаю, — сухо произнесла я, мысленно прикидывая маршрут от апартаментов, которые мы сняли, до «Планеты».

В динамике сурово зазвучало: — Женя, перестань, маме может быть некогда!

Само собой, мне нельзя было отвлекаться от главной цели — каждую минуту я должна была посвящать Васе: брать быка за рога, не распыляясь на шопинг.

— Иди мой руки, сейчас ужинать будем, — уже более миролюбивым тоном продолжила мама, обращаясь к Жене. — Я потушила мясо с капустой и кориандром. Кориандр, кстати, очень полезен, чистит кровь, — это уже явно было адресовано мне. — Зря ты все же от моих рубиновых сережек отказалась. С красным платьем они, знаешь, как шикарно смотрелись бы.

— Неважно, все нормально, — быстро произнесла я, пытаясь скомкать этот неловкий разговор, как лист бумаги, на котором огромными буквами было написано «Лия — дура!»

— Нет, — отрезала моя мать. — Должно быть не «нормально», а роскошно. Всегда. Если ты хочешь, чтобы мужчина смотрел на тебя, а не по сторонам, как твой Дима.

— Ничего я не хочу. Все. Давай, пока, — не дожидаясь ответа, я отключилась.

Пробка наконец начала рассасываться — белая маршрутка, стоящая перед моей «Тойотой», тронулась с места и медленно покатилась вперед. На заднем стекле у нее красовался стикер «Натуралы по обочинам не ездят».

— Передай ей, что я смотрю исключительно на тебя, — сказала Аллен, глядя на дорогу. — И нахожу, что ты сногсшибательно выглядишь. Всегда.

— Насчет «всегда» — это грубая лесть, — я ухмыльнулась. — Но принимается.

Дорога полностью расчистилась, я перестроилась в левый ряд и увеличила скорость до пограничных ста тридцати. По обе стороны четырехполосной трассы мелькали рыже-желтые кроны, ярко выделяющиеся на фоне мрачных черных сосен и тяжелеющего свинцом неба.

Стрелка спидометра угрожающе поползла вправо. У меня захватило дух — кто бы мог подумать, что это так клево — нарушать правила. Оказывается, стоит только начать делать то, что тебе хочется, и уже невозможно остановиться.

Однажды, мне было, наверное, лет шесть, мы с мамой гуляли в парке, и пока она с кем-то разговаривала, я стащила с ног невыносимо тесные туфли и побежала босиком по шелковистой, еще влажной от росы траве. Ощущение счастья жило во мне всего пару минут — пока не раздался гневный мамин окрик: «Обуйся немедленно». Я словно до сих пор ходила в этих проклятых туфлях. А сейчас у меня появился шанс от них избавиться.

— Скажи, а тебе не хочется сказать ей правду? Может быть, она воспримет все не так ужасно, как тебе кажется.

Вопрос острым ножом разрезал тишину.

— Издеваешься? — я улыбнулась. — Ты точно сейчас сидела со мной рядом? Слышала вообще, в каком она ажиотаже по поводу моего свидания?

— Я не говорю, что она будет в восторге. Но в конце концов, тебе тридцать шесть. Может быть, ей пора смириться с тем фактом, что она уже просто зритель, а не режиссер?

— Звучит прекрасно. Но это не про нее. Она все еще надеется получить своего Оскара, устроив мою жизнь так, как надо.

Рот Аллен расплылся в ухмылке.

— Мне прямо не терпится с ней познакомиться. Может, устроим встречу? Чувствую, мы с ней подружимся.

— Сорри, но я пока не готова к таким экспериментам, — я улыбнулась и сбросила скорость. За следующим поворотом частенько паслись голодные гаишники. — А твои родители? Они знают про тебя?

— Разумеется.

— Когда ты им сказала?

— В восемнадцать… вот козел, — обругала она резко сменивший полосу Рендж Ровер, который неожиданно вынырнул прямо перед нами. — Мы сидели обедали, а по телику передача шла про звезд Голливуда. И упомянули, что какая-то актриса одной из первых призналась в своей нетрадиционной ориентации. Кажется, Аманда Бирз. Меня это вдохновило и я такая: «Кстати, я тоже лесбиянка», — Аллен наклонила голову вбок и прищурилась. — Они оба есть перестали, уставились на меня. Отец говорит: «А нам об этом зачем знать?» Я сразу взвилась: «В смысле зачем? Я ваша дочь вообще-то. И я лесбиянка!»

— Смело, — прокомментировала я. Представить, что я такое говорю своим родителям, было совершенно невозможно. Я и про беременность-то маме сообщила только, когда Дима сделал мне предложение.

— Ну короче, они переглянулись, мама так хмыкнула: «Это пройдет», а потом спрашивает: «Эдик, тебе картошку погреть?» Меня это прямо выморозило. Я как заору: «Не пройдет, не надейтесь! Это навсегда! Я сплю с девушками, и мне это нравится!», — произнесла Аллен с иронией. — А отец так спокойно ей: «Да, спасибо, погрей», и, не меняя тона, говорит мне: «Делай, что хочешь, ты уже совершеннолетняя. Нас только, пожалуйста, избавь от подробностей».

— Ну, это не самый худший вариант, — заметила я.

— В общем, больше мы никогда к этому разговору не возвращались и в наших отношениях ничего не изменилось. Я так думаю, они мысленно вычеркнули слово «лесбиянка» и продолжают любить меня в отредактированном варианте, —  губы Аллен насмешливо изогнулись. — Лизу в первый раз пригласила в гости, когда уже в аспирантуре училась. Я тогда еще дома жила. Ну она решила приколоться: «Здравствуйте, — говорит, — я декан факультета английской филологии — Стрельникова Елизавета Алексеевна. Если хотите, мы можем сделать вид, что я пришла побеседовать об успеваемости вашей дочери».

Жгучая ревность затопила мое сердце стремительно, как лава, вырвавшаяся из жерла вулкана, и разлилась под ребрами, мешая дышать. Слишком много нитей их связывало, такое не рвется до конца. Наша с Аллен  история на фоне их насыщенной событиями четырнадцатилетней эпопеи выглядела просто анекдотом.

— Она нравилась им? — спросила я безразличным тоном.

— Ну… — Аллен усмехнулась. — Мой папа бывший дальнобойщик, владелец скромной фирмы по грузоперевозкам, а мама медсестра в детской больнице. Думаю, им льстило, что у них на кухне пьет вино деканша. Тем более, что Лиза им при каждом визите рассказывала, какая я талантливая и неординарная, и какое светлое будущее меня ждет под ее чутким руководством. Они знали, что это именно она убедила меня поступить в аспирантуру и выбила мне ставку на кафедре. Мама так и называла ее — «твоя покровительница», — она наморщила нос. — Противное словечко. Хотя, конечно, да, Лиза меня слепила из того, что было… — у Аллен вырвался невеселый смешок. — Не буду отрицать. Но я считаю, что расплатилась с ней сполна.

— Что ты имеешь в виду? — я улыбнулась, старательно скрывая раздражение.

Она в ответ фыркнула:

— Не секс, конечно… Редактировала ее статьи, а иногда и писала за нее. Когда ей срочно нужно было опубликовать и она не успевала. Методичку для преподавателей вузов практически наполовину накатала. Елизавета Алексеевна мелким шрифтом в конце выразила благодарность. Хотя по идее, должна была вписать в соавторы.

— Должна была, — процедила я.

Стрельникова, похоже, обладала безграничной властью над ней. И это бегство в никуда, попытка вырваться из железных объятий собственной зависимости, скорее всего, потерпит фиаско. Если я не смогу победить. — И тем не менее, меня все устраивало, — задумчиво произнесла Аллен. — Долгое время. Потому что…

— Не надо объяснять, и так все понятно, — молниеносно ответила я, не желая слышать, как с ее языка срывается банальное и до омерзения искреннее признание про большое и светлое чувство.

— Да-да, — рассмеялась она. — Комплексы и тщеславие — губительное сочетание. Ты меня уже давно раскусила, не правда ли? Видишь, что я только строю из себя умную, а на самом деле дура дурой.

— Хочешь, чтобы я это опровергла? — с иронией спросила я.

— Ну конечно, — ее нервный смех рассыпался по салону как драже. — И поскольку я тщеславна, мне нравится, что ты ревнуешь. Прости.

Внезапно мне нестерпимо захотелось увидеть, как эти мягкие чувственные губы сжимаются от мучительного сладостного напряжения, а серые глаза туманит желание.

Я заглянула в навигатор. Съезд на проселочную был как раз через сто метров. До Новосиба оставалась где-то половина пути, и я боялась, что машина может застрять в глиняной колее, но все же рискнула. Свернув вглубь леса, я остановила жалобно дребезжащую на ухабах «Тойоту» и синхронно с Аллен  отстегнула ремень.

«Неожиданно», — насмешливо произнесла она и собиралась добавить что-то еще, но, услышав мое отрывистое: «Идем на заднее», промолчала и, послушно толкнув дверь, вышла.

Стягивая с нее брюки, я вспомнила, как Вася однажды предложил мне спонтанный секс в его джипе и как после моего возмущенного: «Я тебе что, шлюха?» долго извинялся. Дурачок. Ему давно надо было послать меня нахрен.

— Не боишься, что опоздаем? — выдохнула Аллен в мои губы и тут же, не дожидаясь ответа, со стоном впилась в них поцелуем.

До нижней фаланги. Заполнить ее собой целиком — чтобы в ней больше никогда не помещался никто кроме меня.

Никакой Лизы.

Средний. Указательный. Большой… выдолбить из ее вагины память о пальцах другой женщины. Кого она видит под сомкнутыми веками?

— Посмотри на меня.

В послушно распахнувшихся серых глазах отражалось мое лицо, похоть и приближающийся экстаз. Я резко вытащила пальцы и накрыла ладонью изумленно изогнувшиеся губы.

— Тих, тих, тихо…. тебе же нравится, когда я ревную…

Возле глаз распустились паутинки — она улыбалась. Я поцеловала влажный лоб, вдохнув ланкомовский запах миндаля. Miracle — так назывались её духи. Все мои вещи пропахли ими.

Убрав ладонь с ее рта, я поправила сбившиеся пряди волос.

— Сучка, — выдохнула Аллен, широко улыбаясь. — Какая же ты охреневшая сучка.

— Одевайся, — я хлопнула ее по бедру. — Говорят, музыка лучше воспринимается в состоянии сексуального неудовлетворения. Так что впереди у нас культурный оргазм.

Вернувшись на пассажирское сиденье, она скромно положила руки на колени, будто входя в роль примерной ученицы.

— Там два отделения?

— Конечно, — я завела двигатель и сконцентрировала внимание на дороге: главное — проскочить глинистый участок и не завязнуть. — Море удовольствия — Рахманинов, Лист, Шопен.

Ее рот растянулся в язвительной ухмылке.

— У меня тоже для тебя сюрприз.

— Наверное, нет смысла спрашивать, какой.

— Неа, — Аллен покачала головой.

В одном месте «Тойота» забуксовала, но я все же справилась и выбралась на трассу.

Через сорок минут мы въехали в город — в стремительно загустевших сумерках загадочно светились окнапиксели новосибирских высоток.

«Вы приехали», — сообщил навигатор, как мне показалось, с явным облегчением.

На фронтоне здания филармонии красовалась лира. С огромной афиши, закрывающей колонны, хмуро смотрел в темное небо Иоганн Себастьян. Сталинский ампир даже в сочетании с мягкой голубой подсветкой вызывал у меня легкий озноб.

Людской поток медленно вливался в фойе театра и, сдавая верхнюю одежду в гардероб, неспешно перетекал в зал, нарядно мерцая люрексом вечерних платьев и украшениями. Глаза Аллен тоже блестели в ярком свете люстр, а пальцы постоянно касались моего запястья.

— Будоражащая атмосфера, правда? — спросила я насмешливо. — Посмотри, сколько вокруг красивых женщин.

Мимо нас как раз величественно проплыла крупная фигуристая блондинка, волосы ее были заплетены в косу, достающую почти до ягодиц.

— Не то слово, — фыркнула она и внезапно резко притянула меня к себе и прошептала на ухо: — Но я хочу только одну.

Ноги мои моментально ослабели, и я, не соображая что делаю, прижалась виском к ее губам, не в силах оторваться.

И в этот момент кто-то тронул меня за плечо.

— Какие люди!

Мы с Аллен  одновременно обернулись и увидели Печенкина. «Fuck», — подумала я почему-то по-английски.

— О… Семён! — произнесла Аллен, плавно отстраняясь. — Какая неожиданность.

Я проклинала себя за глупую неосмотрительность. С чего я вообще решила, что в Новосибирске можно расслабиться. Двести километров это не свобода, а всего лишь длинная цепь.

Печенкин широко улыбнулся: — От меня не спрятаться.

Возможно, все не так плохо и со стороны мы смотрелись, как две очень-очень близкие подружки, которые, к примеру, любят хихикая нашептывать на ухо сплетни об окружающих.

— А вы один? — спросила я, лишь бы что-нибудь сказать. Молчание легко можно принять за признак смущения или стыда.

— Что вы, Лия, — он иронично приподнял бровь. — Кто же меня, молодого и красивого одного в такое злачное место отпустит. А вот, кстати, моя драгоценная супруга.

— Аллочка! Я тут! — он помахал рукой той самой даме с длинной косой, она стояла поодаль и наблюдала за нами с недобрым прищуром.

Печенкин пришел в наш колледж около трех лет назад, но я никогда раньше не видела его жену, только слышала о том, что у нее бизнес — мясная лавка с фермерской продукцией.

Аллочка подошла, и он церемонно нас ей представил. В каждом жесте Печенкина сквозила несвойственная ему нервозность. Это нельзя было не заметить. Супруга его смотрела на нас оценивающим взглядом, будто прикидывая, сколько филе из нас получится при разделке. Я не осуждала: мы были моложе и тоньше ее, а Печенкин подвижен как ртуть, растекался по поверхности со своими шуточками, и фиглярство его вечно переходило в странный флирт.

— У вас какой ряд? — спросил он, и в небесно-голубых глазах его супруги отразилось страдание.

К счастью, выяснилось, что мы сидим в разных концах зала — я с Аллен  в амфитеатре, а они через проход в партере. Допускаю, что Аллочка предпочла бы отправить нас куда-нибудь на Альфа-Центавру.

— До встречи в антракте, — лукаво произнес Печенкин на прощание.

— Тебе не кажется, что мы спалились? — спросила я, когда мы уселись на свои места.

— С чего бы это? — Аллен улыбнулась. — Что мы такого делали… просто стояли рядом.

— Не просто, — я вздохнула. — Ладно. Будем надеяться, что ему не до нас.

— Аллочка… — произнесла она, подражая интонации Печенкина.

Мы обе прыснули.

— Интересно, это брак по расчету? — задумчиво произнесла Аллен. — Или у него такой кинк.

Я снова хихикнула.

— Какой? Доминантные блондинки-гренадерши с косами?

— Затянутые в черную кожу, — ее рука накрыла мою, лежащую на подлокотнике.

Мелодично пропел третий звонок.

— А у тебя есть кинк? — спросила я едва слышно, чувствуя, как по коже пробежала волна мурашек.

— У меня их целая коллекция, — она погладила мое запястье большим пальцем. — В моем мозгу сплошные изгибы и завихрения.

— Завитки, — нежно сказала я.

— Я хочу, чтобы тебе со мной было хорошо, — игривое выражение вдруг исчезло с ее лица. — И чтобы ты мне доверяла.

Люстры в зале начали тускнеть, и на залитую светом сцену начали выходить музыканты.

— Мне хорошо, — я положила голову ей на плечо, наплевав на возможно наблюдающего за нами Печенкина.

Вышедшего из-за кулис дирижера зал встретил бурными аплодисментами. «Гендель. Сарабанда», — объявил ведущий.

Заиграла увертюра, и я вдруг увидела, как мы с Аллен  в белых платьях, двигаясь словно в замедленной съемке, входим в готический собор, дети с лицами амуров, так же неестественно плавно рассыпают перед нами лепестки роз из маленьких корзиночек, а родные и друзья счастливо улыбаются нам, сидя на деревянных скамьях.

Под гром фанфар и переливы флейты я представила, как Аллен надевает мне на безымянный кольцо. Так явственно, что даже почувствовала прикосновение холодного металла к своей коже. Гневная радость, восторг и отчаяние, смешанное с надеждой, нахлынули с такой силой, что на глазах выступили слезы.

— Ты решила сломать мне пальцы? — голос возле уха вернул меня к реальности. — Не надо, плиз, они тебе еще пригодятся.

Только сейчас я заметила, что крепко сжимаю ее руку в своей.

— Прости, — я виновато улыбнулась, радуясь тому, что она не способна читать мысли. Наверняка, мои провинциальные фантазии вызвали бы у нее кринж.

***

После окончания концерта мы не сказали друг другу ни слова. В полном молчании вышли из здания, сели в машину и выехали с парковки. В моих ушах все еще разливались медом виолончели и гудел контрабас. На светофоре загорелся красный.

— Спасибо. Это было великолепно.

Теплые губы коснулись моей щеки. Я повернулась, притянула Аллен к себе и жадно приникла к ее рту, не обращая внимания на стоящие рядом машины. Видимо, от взрывных аккордов Либертанго, исполненного в финале, у меня окончательно полетели предохранители.

Нам засигналили, и я, разорвав поцелуй, схватилась за руль. Светофор ошеломленно смотрел на меня зеленым глазом.

— И это тоже великолепно, — сказала Аллен, все еще слегка задыхаясь. — А теперь сюрприз. Ты готова?

— Та-да-да-дам, — напела я. — Выкладывай.

— Я забронировала столик на одиннадцать вечера. В одном очень приличном клубе. Но сначала поедем на квартиру, оставим машину и возьмем такси.

— Вау, — произнесла я. Вышло не слишком восторженно. Честно говоря, я устала и была перенасыщена эмоциями. Кроме того, мне никогда не нравились ночные заведения с непомерно завышенными ценами, утомляющей низкочастотной музыкой и обдолбанной публикой.

— Мы ненадолго, — пообещала Аллен. Видимо, отсутствие энтузиазма с моей стороны было слишком заметным.

— Внутренне я ликую, просто ресурса не хватает выразить это как следует, — сказала я, забивая в навигатор адрес апартаментов.

Втайне я надеялась, что вид роскошной двуспальной кровати, благодаря которой мы, собственно, и выбрали эту квартиру из десятков других на сайте, заставит Аллен передумать. Но, увы, она лишь мельком заглянула в спальню, пробормотала «Найс» и бодро скомандовала: — Все. Вызывай такси.

Как ни странно, на двери клуба не было никаких горящих неоном вывесок. Мы спустились в подвал по крутой лестнице, и сразу же уперлись в здоровенного, разрисованного татуировками качка.

— Вы куда? — поинтересовался он, лениво скользя взглядом по нашим лицам. Аллен отреагировала моментально.

— В «Элтон-бар».

Позади раздался топот ног и громкий смех. В предбанник спустилась целая группа парней. Когда они подошли ближе, я разглядела на их лицах идеально наложенный макияж.

Качок достал из коробки два ярких браслета и нацепил нам на руки.

— Хорошего вечера.

Как только мы отошли от них, я спросила: — Ты видела?

— Что? — Аллен взялась за ручку входной двери.

— Они накрашены.

— И что? — она улыбнулась. — Для гей-клуба это вполне обычное явление.

— Гей–клуба? — только сейчас меня осенило: «Элтон», ну конечно, как же я не сообразила сразу.

— Я решила, что иначе наша культурная программа будет неполной, — Аллен одарила меня милой улыбкой и потянула за руку. — Не нервничай.

— Да я и не нервничаю, — я криво усмехнулась и переступила порог. Видимо, теперь меня можно было считать законченной лесбиянкой.

Помещение было узковатым, вытянутым вдоль барной стойки и довольно душным. Хотя, возможно, мне не хватало воздуха из-за стресса. Осознавать, что теперь я равноправный член маргинального сообщества, было не слишком приятно. Хотя я и понимала, что «маргинальность» носит условный характер, как только мы с Аллен  сели за стол, и я огляделась, мне захотелось встать и уйти или как-то обозначить случайность своего пребывания здесь. Короче, мне нужен был плакат «Жду трамвая». Или алкоголь. Поэтому когда мускулистый бармен в черной рубашке спросил, что мы будем пить, я судорожно выкрикнула: «Что-нибудь покрепче». Аллен покосилась на меня, ухмыльнулась и попросила две маргариты.

За соседним с нами столиком расположились двое бородатых мужчин. Рука одного из них лежала на плече его спутника. Они пили пиво и, ласково улыбаясь, смотрели друг на друга. Напротив бара, вдоль стены за сдвинутыми столами гуляла женская компания. Хотя на женщин там были похожи далеко не все, но вторичные половые признаки все же просматривались. Мое внимание приковала высокая, коротко стриженная брюнетка, самая громкая из всех — ее зычный низкий голос постоянно пробивался сквозь шум, вызывая у меня раздражение. Всякий раз, когда она что-то говорила, ее приятельницы начинали дико хохотать.

— Лиечка, — с нежным лукавством произнесла Аллен, когда я в очередной раз повернула голову. — А на кого ты там заглядываешься?

— На чересчур экзальтированную брюнетку, — я вздохнула. Маргарита в моем бокале убывала, а народу в баре становилось все больше.

— Местная альфа-самка, — Аллен слегка наклонила голову, присматриваясь к компании.

— Вот эти — две напротив нее, ее бывшие; с той, что слева, она в отношениях, а ту что, справа, сегодня, возможно, трахнет здесь в туалете.

— Серьезно? — я рассмеялась. — Может, ты сейчас еще их фио и место работы определишь.

— Если бы это были героини какого-нибудь американского сериала про лесбух, я бы сказала, что вероятность того, что одна из них фотограф, художница или писательница, стремится к ста процентам. А так — хуй знает.

— Ну признайся, что ты и все остальное выдумала.

Аллен пожала плечами, улыбнулась и поправила челку, упавшую на лоб. И в этот момент я вдруг подумала, что хочу быть с ней до конца моих дней. Эта мысль была такой оглушительной и такой внезапной, что я даже на мгновение почувствовала головокружение и, прикрыв глаза, ухватилась за край стола.

— Бывшие общаются, в основном, между собой, и с этой брюнеткой. На тех двух демонстративно не реагируют, той, что слева, она все время подливает. А блондинку справа щупает под столом за коленку.

— Элементарно, Ватсон, — насмешливо сказала я.

— Можешь подойти и спросить, — Аллен поднесла ко рту соломинку. В отличии от меня, она сейчас пила медленно, будто растягивая удовольствие.

— Я еще не в той кондиции, — я с сожалением посмотрела на свой пустой бокал, а потом в сторону бара, где толпились полуодетые, разукрашенные татуировками личности с неясной гендерной позицией.

— Так в чем же дело? — с едва заметной улыбкой спросила Аллен. — Почему бы тебе не сходить и не принести нам еще этой потрясающей маргариты. Кстати, она у вас тут лучше, чем в московских барах.

— Хорошо, — сказала я и встала. — Такое впечатление, что я прохожу какой-то идиотский гей-квест.

— То-ре-адор, смеле-е-е в бой, — пропела она, уже откровенно смеясь.

— Я тебя сейчас стукну, — пригрозила я и, гордо развернувшись, пошла к барной стойке.

Стоя в очереди, я успела полюбоваться на нетрезвого полуголого парня с длинными волосами, который танцевал на возвышении у стены в узком проходе возле бара. Его кудри разлетались, коктейль выплескивался из бокала, но ему и всем вокруг было очень весело. Выебистая брюнетка повела на танцпол ту, что сидела слева — официальную пассию. Неподалеку от меня обнимались парень с девушкой.

 Еще несколько гетеросексуальных пар сидели в зале. Возможно, им нравилась раскованная атмосфера заведения, а может, для них это было развлечением типа цирка уродцев. В любом случае, их присутствие причиняло мне еще большее чувство дискомфорта.

Принимая заказ, бармен приветливо улыбнулся и подмигнул, как мне показалось, ободряюще. В ответ я тоже выдавила улыбку.

Вернулась я за столик как раз вовремя — под песню Дайаны Росс I'm Coming Out на сцену вышла двухметровая «женщина» в роскошном платье, целиком состоящем из пайеток и страз, и басом объявила:

— Здравствуйте, девочки, здравствуйте, мальчики, и здравствуйте, все те, кто ещё не успел определиться!

Публика восторженно заревела.

— Кто из каких городов у нас сегодня?

Вопли разобрать было невозможно. Но, видимо, ведущий/ая обладала натренированным слухом: — Минск? Редкое явление. Как там батька? Родителей не выбирают, да? Зал взорвался смехом.

— А кто у нас тут еще? — прокричала конферансье в микрофон. — Кемерово? О-о-о, шахтеры. Обожаю.

— Приезжайте, — выкрикнул кто-то.

— Я прям с удовольствием, а то приходится в Томск ездить, когда нахуй посылают. Так кто тут у нас еще?

«Энск!» — прозвучало неожиданно громко и отчетливо, как раз в тот момент, когда все почему-то притихли. Аллен подняла руку, а я опустила голову и пнула ее ногой под столом.

— Не знала, что там еще остались люди, — заявила беловолосая дива. — Добро пожаловать на наше травестишоу, Энск!

Все вокруг захлопали.

— Встречаем самую блистательную и ослепительную дрэг-квин Сибири. Приветствуем Леди Голд! — в зале разразился шквал оваций. В поваливших откуда-то из-под потолка клубах дыма на сцене возникла грудастая фигура, тоже в белокуром парике и таких массивных накладных ресницах, что ими можно было бы насмерть прихлопнуть муху.

— Ты позови, любимый, позови, мне сносит крышу без твоей любви, — запела дива голосом Любови Успенской.

— Ты как?

Аллен дотронулась до моего плеча.

— Нас не заманишь сиськой мясистой, — я втянула через соломинку еще немного маргариты. — Репертуар отстой.

— Хочешь домой?

— Пока нет.

Ее пальцы принялись нежно массировать мой затылок, и меня окутало блаженство, мягкое, плотно облегающее, как уютный кокон.

Все вокруг вдруг стало казаться вполне естественным. И дрэг-квин со сложносочиненными стрелками у глаз, и здоровенный бородатый мужик в сетчатой розовой майке с сердечком на груди, и толстая бритоголовая девица в высоких сапогах и коротких шортиках. Все эти люди излучали жизнерадостность и дружелюбие, и им было плевать на то, что меня целует в шею женщина, и на то, что ее ладонь пробралась в вырез моей блузки.

Перед уходом мы забежали в туалет, и прямо у нас на глазах из кабинки вышла черноволосая альфа-самка и следом за ней, застегивая штаны, появилась та, которая сидела справа.

— Напомни мне, никогда не спорить с тобой на деньги, — сказала я.

— Сходить в гей-клуб и не трахнуться в туалете — это все равно что пойти в кино и не нажраться там попкорна, — Аллен улыбнулась. — Квест будет считаться пройденным, если…

— Ноу, — я помахала пальцем у нее перед носом, не разрешая себе даже на мгновение представить, как трусь о ее колено в тесноте и боюсь застонать. — Даже три маргариты не заставят меня делать это в публичном месте. Через этот принцип я никогда не переступлю.

— Принципы — это чит-код, — в ее глазах заплясали смешинки. — Но окей. Лия Александровна, вы перешли на следующий уровень, — подражая металлическому голосу робота, произнесла она.