"Босяком - по траве" [Закончен]

       Ноябрь

Ноябрьский ветер свирепо гонял по асфальту целлофановые пакеты и бурую листву. Во дворе рыли траншею рабочие в оранжевых жилетах, рядом с ними, кутаясь в шаль, наброшенную поверх пуховиков, зябко ежилась завхоз.

Услышав жужжание, я заглянула в телефон — в преподавательском чате соообщали, что на следующей паре в корпусе «Б» состоится лекция о профилактике правонарушений среди подростков. «Явка для всех у кого кончились занятия строго обязательна!» Бабарихи пренебрегали правилами орфографии, но зато обожали жирный шрифт и восклицательные знаки.

Я чуть не выматерилась вслух — какая нахер лекция? Я хотела спать! Вчера утром Женька умотала на двухдневные соревнования в Новосибирск, и мы с Аллен  всю ночь до самого утра предавались разврату. И как результат, сегодня я работала на автопилоте, испытывая при этом сложную гамму ощущений: во рту горчило от кофе, между ног сладко саднило, а в голове крутились вульгарные диминутивы.

— У вас еще пять минут на повторение.

Отойдя от окна, я посмотрела на студентов, которые, как религиозные евреи над сборником псалмов, раскачивались над раскрытыми томиками Есенина, дозубривая стихи к зачету. Я не сомневалась, что сегодня будет много хороших оценок. Структура есенинских стихотворений была достаточно простой и понятной для их неискушенных высоким слогом ушей. К тому же наш контингент обожал тоску с оттенком блатной сентиментальности, жалость к себе и обиженность на весь мир.

Я давно уже смирилась с тем печальным фактом, что большинство из них едва были способны дочитать до конца краткое содержание на брифли ру, не говоря уже о том, чтобы самостоятельно написать сочинение. Поэтому я лепила трояки за наглые копипасты, ставила пятерки за выученные наизусть стихотворения и недрогнувшей рукой выводила четверки в аттестате на радость студентам и администрации. Когда смыслы и цели моей преподавательской деятельности размывало очередным приступом фрустрации, я представляла, как мои студенты ввергают своих друзей в культурный шок, читая наизусть Ахматову в перерывах между треками Егора Крида и Артура Пирожкова. Это меня вдохновляло.

— Гимадиева, — произнесла я. — Прошу на сцену.

По кабинету влажным муссоном пронесся вздох облегчения. Я предпочитала сначала вызывать кого-нибудь из отличников — это заставляло остальных тянуться к обозначенной планке. Алия поднялась со своего места и подошла к моему столу: смуглая полноватая девочка с забавным хвостиком на макушке, она была в числе тех немногих студентов, которых я про себя называла «луч света в темном царстве». Гимадиева кашлянула, прочищая горло, чуть заметно улыбнулась сидящей с ней за одной партой Рите Варюхиной и начала читать: — Я помню, любимая, помню Сиянье твоих волос. Не радостно и не легко мне Покинуть тебя привелось.

От слова «Любимая», произнесенного мелодичным девичьим голосом, у меня возникло чувство неловкости. Незначительное, как мелкая рябь на воде после дуновения ветерка, но все же. И зачем только Гимадиева выбрала лирику? Лучше бы про «белую березу» рассказала.

Артистичная, с хорошей дикцией, она читала стих эмоционально и выразительно: расставляя акценты при помощи пауз, то повышала, то снижала темп речи. Я окинула взглядом аудиторию — большинство внимательно слушало. Глаз опять зацепило яркое пятно — чей-то красный зонт, как экзотическая птица, примостился на верху шкафа и гнездился там уже второй день.

Я вновь посмотрела в окно. Ольга Ивановна, недружелюбно жестикулируя, разговаривала с рабочими. Волосы ее развевались, или, как писали некоторые из моих особо грамотных студентов, «развивались» на ветру, делая ее похожей на Медузу Горгону.

— …Пусть дни тогда были короче, луна нам светила длинней…

Я одобрительно закивала головой. Надо будет отправить Гимадиеву на муниципальный конкурс чтецов. Разумеется, с другим репертуаром. Гой ты, Русь, моя родная… к примеру. Это сейчас в тренде.

— И сердце, остыть не готовясь

И грустно другую любя, Как будто любимую повесть С другой вспоминает тебя.

Мне как будто иголку под ноготь загнали. «Пошлый романтизм, — подумала я с неприязнью, — все же права была Ахматова, когда говорила, что поэт он небольшой», а вслух произнесла: — Молодец, Алия. Что вы можете рассказать об этом стихотворении?

— Написано в жанре элегии, — бойко затараторила она. — …посвящено неудавшемуся роману поэта с актрисой Миклашевской… он ей изменил, а потом страдал и просился обратно, но она его не приняла, — с мстительной интонацией подытожила Гимадиева. — Достаточно. Садитесь, пять.

Гимадиева уселась на место. От моего внимания не ускользнуло, что Варюхина тут же схватила ее за руку. Обычный дружеский жест поддержки или желание прикоснуться? Теперь я реагировала на такие вещи, как высокочувствительный сенсор, включающий свет из-за влетевшего в комнату комара.

Вова Усов, вечный обитатель галерки, буркнул что-то невнятное, и я моментально отреагировала: — Вы что-то сказали, Владимир? Хотите дополнить?

— Сказал, что нафиг надо из-за бабы париться, — хмуро произнес он. В аудитории раздались смешки.

Низкорослый, угреватый и явно не пользующийся популярностью у одногруппниц, Усов с настойчивостью типичного инцела афишировал свое презрение к женскому полу. И такие реплики выдавал на уроках не впервые. Однако сегодня чаша моего терпения переполнилась.

— Ваша активность, Владимир, не может не радовать. Наверное, это означает, что вы готовы к уроку, — я зловеще улыбнулась и приглашающе взмахнула рукой. — С удовольствием вас послушаем.

Усов нехотя оторвал задницу от стула, вразвалочку подошел к доске и монотонно забубнил. «Сыпь, гармоника! Скука… Скука… Гармонист пальцы льет волной.

Пей со мною, паршивая сука. Пей со мной…»

Он запнулся и поднял глаза к потолку, припоминая.

— Излюбили тебя… — подсказала я спокойным тоном.

— Излюбили тебя, измызгали… — он снова замолчал, а потом неожиданно повернувшись ко мне громко выкрикнул: — В морду, хошь!

Группа покатилась со смеху. Усов победно осклабился.

— Блестяще! — я усмехнулась. — Это все? Если да, то я вас больше не задерживаю.

Усов пожал плечами и побрел на свое место, по дороге звонко хлопая пятерней по вытянутым ладоням своих дружков.

— Жаль, конечно, мы не услышали это стихотворение до конца. — сухо сказала я. — Спойлер. В конце поэт плачет и просит прощения. Оценка два. Терещенко к доске.

— А чего два? — взвился Усов. — Я же кусок рассказал! Чего два?!

— Я предупреждала, что стихотворение должно состоять как минимум из трех четверостиший. Так что доучивайте и приходите исправлять, а сейчас, пожалуйста, не мешайте, … Начинайте, — обратилась я к Терещенко, рыжему долговязому пацану с вечно сонным лицом.

— Снова пьют здесь, дерутся и плачут… — уныло загундосил тот.

Когда прозвенел звонок, я с облегчением вздохнула: меня уже тошнило от слезливых мужских излияний. Закомплексованные подростки из неблагополучных семей предсказуемо выбирали стихотворения из сборника «Москва кабацкая».

В телефоне висело непрочитанное от Аллен. Ей повезло больше, чем мне — у нее занятия начались только час назад. Я улыбнулась, глядя на селфи в темных очках с подписью: «To hide afterglow)))» и вспомнила, как утром, уже засыпая, она зажала мою руку между своих влажных от слюны и смазки бедер и пробормотала: — Не уходи. Скажем, заболели.

— Мама! Ваш сын прекрасно болен! — прошептала я ей в ухо. — Мама! У него пожар сердца, — ухмыльнувшись, я поцеловала ее, высвободила ладонь и с сожалением поднялась с кровати.

Я увеличила фото — любуясь призывно алеющими припухшими губами, изогнутыми в слегка асимметричной улыбке. Квадратная оправа очков удачно подчеркивала высокие точеные скулы.

«Глупое сердце, не бейся», — усмехнулась я про себя. Есенин лез из меня, как пена из переполненного пивного бокала. Впрочем, трепетало у меня не только в груди. Я отправила хохочущий смайлик и поцелуй и написала, что ухожу на идиотскую лекцию.

«Enjoy», — ответила она и добавила ехидную рожицу.

В момент, когда я прятала телефон в сумку, в кабинет ураганом ворвалась Шпакова.

Прежде чем я успела что-то сказать, она с шумом отодвинула стул и уселась передо мной.

— Твоя Дуэль в корень обнаглела! Вломилась в мой кабинет со своими студентами. Из-за нее я должна была проводить дополнительное в этом сарае, в двести девятнадцатой.

«Твоя» ласкало слух, несмотря на контекст, но ни времени, ни желания выслушивать Настин параноидальный бред у меня не было.

Я посмотрела на часы.

— Ты на лекцию не идешь?

— У меня пара, — сердито рявкнула Настя и не двинулась с места. — Так ты вообще поняла, о чем я говорю?

— Нет, — чистосердечно призналась я. — Что значит вломилась? А ты где была?

— В учительской я была. Задержалась на пять минут. Мне что, и чаю попить теперь нельзя? — Настины губы негодующе поджались. — Я что, сторожить теперь свой кабинет должна? И вообще, это дополнительные! Я их назначаю тогда, когда мне удобно.

— Ну так откуда она могла знать…

— Что значит откуда? Меня студенты ждали в коридоре! Десять человек. А она приперлась с тремя и сделала вид, что ей пофиг.

Для нее сейчас все было всерьез. Война Алой и Белой розы, твою мать.

— Тем более, я вежливо ее попросила. Понимаешь? — Настя гневно воззрилась на меня. — Спокойно ей сказала: извините, но у меня консультация. А она мне говорит: «А у меня здесь по вашему что?» Нормально?

— Ну Настя… — я вздохнула. — Она ведь уже начала занятие.

— Да мне плевать! Она должна была встать и съебаться!

— Слушай, у вас просто нашла коса на камень. Ты вредничаешь из принципа, она тоже упрямая… — на моих губах сама собой расплылась улыбка умиления. Совершенно непрошеная и неуместная.

— Ой, все, — Настя махнула рукой и встала. — Ты вообще перестала объективно ее воспринимать. Такое ощущение, что тебя заговорили. Ходишь за ней как привязанная, на работу по утрам возишь…

Когда-то в школе Настя нервничала, что я сдружилась с Олей Белокопытовой, приятельницей по ТЮЗу. Только вот с Олей я не спала и поэтому сейчас у меня моментально вспотели ладони.

— Да при чем тут… — начала я. Но Настю было уже не остановить.

— Короче, понятно! Тебе на меня наплевать… ты теперь всегда на ее стороне! Но, блять, Стеффи, ты ее сколько знаешь? И меня сколько? Смотри не промахнись!

Она шагнула к двери.

— Да погоди. Ну чего ты как бешеная? — я вскочила со стула. — Во-первых, мне не наплевать. А во-вто…

— Ну иди и целуй ее в задницу, во-вторых!

Я не успела ничего ответить: яростно стуча каблуками, она вылетела из кабинета и хлопнула дверью так, что задрожали стекла в шкафу. Забытый кем-то красный зонт упал на пол. Но мне было некогда его поднимать.

Лекцию о профилактике правонарушений пришли читать аж два сотрудника полиции и один врач-нарколог. Пока они демонстрировали слайды с изображениями застывших в живописных позах трупов и с упоением пугали нас статистикой смертей от передоза, я мучилась от угрызений совести. Настя была мне не чужим человеком и хотя, с моей точки зрения, устроила бурю в стакане воды, все же заслуживала, чтобы я проявила по отношению к ней чуть больше эмпатии. То ли из-за бессонной ночи, то ли от всех этих драматических переживаний у меня разболелась голова. В итоге, я накрутила себя до такой степени, что написала Аллен : «Спустись ко мне в кабинет на перемене, пожалуйста».

Полтора часа прошли с пользой. Мы теперь знали, чем отличается сыпуха от ширки, а сплиф от ракеты, как смастерить бульбулятор из баклажек, и где лучше всего оставить «закладку».

Как только прозвенел звонок и нас отпустили, я бегом помчалась через двор — перемены во второй половине дня были короткими, а у меня накопилось много невысказанного. Уже почти у крыльца я умудрилась споткнуться о груду плитки, разобранной с утра тружениками в оранжевых жилетах, и грохнуться на землю. Это было так неожиданно и так больно, что я даже не сразу смогла встать. На ноги мне помог подняться Сергунин, мастер производственного обучения — пожилой дядечка с обветренным лицом.

— Идти можете? — участливо спросил он, аккуратно придерживая меня за локоть.

— Могу. Все в порядке, — я осторожно сделала шаг. — Спасибо вам большое.

— Ну да, раз на ногу наступать можете, перелома нет, — он покачал головой, указывая на валяющуюся плитку. — Вот ёкэлэмэнэ, нет, чтоб ограждение поставить. Все бросили и ушли. Мудаки! Кто так делает?

— Будет смешно, если они заканчивали когда-то наш колледж, правда? — я улыбнулась.

— Да не очень, — он похлопал меня по рукаву, пытаясь отряхнуть его от цементной пыли: — Куртка, вроде, не порвата, и то хорошо.

Куртка не пострадала. Зато в районе колена на брюках обнаружилась здоровенная дыра. К счастью, занятия на моем этаже уже закончились — так что я благополучно добралась до своего кабинета незамеченной. Аллен вошла, как раз когда я, закатав штанину, поставила ногу на стул и разглядывала небольшую ссадину, из которой сочилась кровь.

— Что случилось? — она кинулась ко мне и склонилась, внимательно рассматривая. — Ты упала? Болит сильно?

— Уже нет. Во дворе сейчас споткнулась, — ответила я. — Очень торопилась спросить тебя: какого хрена ты сцепилась с Настей? Тебе обязательно было занимать именно ее кабинет? Других не было?

— Оу, оу, постой… — Аллен опустилась на стоящий вблизи стул. Теперь ее лицо было на уровне моего колена. — При чем тут вообще ты?

— Действительно, при чем? — с сарказмом повторила я. — Вот, блин, неожиданность. Ты ведь не в курсе, что мы с Настей дружим. И не понимаешь, что она мне будет жаловаться…

— Ну пожаловалась. И что? — Аллен улыбнулась. — Чего ты так нервничаешь? Она выпустила пар. Инцидент исчерпан.

— Это для тебя он исчерпан, а не для Насти. Ее вымораживает, что я с тобой… — я сделала паузу, чтобы выговорить слово «дружу». Ощущение было таким, будто я собиралась употребить неподходящий эвфемизм и он лип к моему языку, не желая вылетать изо рта.

— Дружу, — услужливо подсказала Аллен.

— Да, блять. Именно. Дружу с ее врагом. Она расценивает это как предательство. И я не могу ее за это винить. Ты же делаешь все, чтобы она почувствовала твое презрение и собственную ничтожность. Короче, если тебе хотелось нас рассорить, у тебя получилось. Браво.

 Аллен вытащила из кармана пиджака упаковку влажных салфеток. «С экстрактом алоэ» — гласила надпись на ней.

— Извини. Это охуенно сложно — уважать человека, который учит произносить «Чикэго» вместо «Шикагоу». Но у меня нет цели вас поссорить. Дай вытру…

Прохладное прикосновение к коже заставило меня вздрогнуть, но не отвлекло от темы разговора.

— Ее студенты ждали в коридоре. Ты видела. Надо было идти в другую аудиторию.

— Слушай, она опоздала на пятнадцать минут, а могла и не прийти на дополнительные, не впервые такое. Я на прошлой неделе в это же время там спокойно отзанималась….

— На пять.

— Что?

— Настя сказала, что на пять. Да неважно. Все это какая-то дикая хуйня, Аллен. Серьезно. Ну ты круче, никто не спорит. Она с маленьким ребенком училась заочно. Как могла. Перестань на нее смотреть как на говно, может, она тоже по-другому начнет к тебе относиться.

— Не начнет, — Аллен усмехнулась. — Но если хочешь, я извинюсь.

Колено обожгло от саднящей боли, видимо, она нечаянно задела ранку. Громко втянув воздух, я резко дернула ногой.

— Не надо здесь!

— Ой, блин, сорри.

От легкого дуновения по моему телу пробежали приятные мурашки. Не удержавшись, я начала перебирать пальцами ее волосы.

— Сейчас пройдет. У лисы боли, у волка боли, а у Лиечки заживи… — пробормотала Аллен, улыбаясь, и снова подула.

— Извинишься перед ней? — переспросила я севшим голосом. — Ради меня?

— Да. Буду хорошей девочкой ради тебя.

Она нежно коснулась губами моей голени, и я прикрыла глаза, теряя волю от пронизывающего чувственного наслаждения.

Вдруг где-то совсем рядом раздалось негромкое покашливание. Вздрогнув, я повернула голову — в проеме открытой двери стояла преподавательница истории Кравцова.

Аллен резко поднялась со стула. А меня словно парализовало. Кровь мощным потоком прилила к лицу — я осознала, какая ее взору предстала картина. Кравцова вошла в кабинет.

— Думала, здесь никого, но смотрю, ключа на вахте нет… — произнесла она с напором, в котором мне слышался обвинительный тон.

С трудом разлепив губы, я промямлила:

— Я упала… ногу, вот, поранила.

— А я оказываю первую медицинскую помощь, — преувеличенно бодро подхватила Аллен. — У вас, случайно, йода с собой нет? Или зеленки? А то у нас только это… — она тряхнула скомканной салфеткой так, словно это было доказательство моей невинности. Почти как окровавленная простынь после первой брачной ночи.

Кравцова мельком взглянула на мое колено.

— У меня ничего нет, — процедила она и оглянулась по сторонам. — Я вчера здесь зонт забыла.

— Он там, возле шкафа, — я одернула штанину и спустила ногу со стула, избегая цепкого подозрительного взгляда маленьких, близко поставленных карих глазок, которые принялись буравить мое лицо.

— Дождь собирается? — спросила Аллен непринужденным тоном.

— Моросит, — недовольно произнесла Кравцова так, словно мы были в этом виноваты, и двинулась к шкафу.

Ее тяжелые шаги в тишине звучали как грозная поступь Командора. Я стиснула кулаки, лихорадочно пытаясь придумать спасительную реплику, и в глубине души надеясь, что Кравцова споткнется, ударится головой и потеряет память.

Но она благополучно добралась до своего гребаного зонта и, закрыв его, поспешила к выходу, не глядя в нашу сторону. Еще десяток секунд, проведенных в тягостном молчании, и она скрылась за дверью.

— Даже «Всего хорошего» не пожелала, — сказала Аллен. — Никакого сочувствия. Ты ей говоришь: «Я упала», а у нее ноль эмоций.

— Никакой милости к падшим, — я попыталась улыбнуться, но ничего не вышло. — Ни буквально, ни фигурально.

Резкая трель звонка, возвестившая об окончании перемены, прозвучала для меня как вой тревожной сирены.

— Тебе пора бежать, — я села за свой стол. — Я сейчас тоже поеду.

— Эй, — Аллен встала сзади и положила руки мне на плечи. — Не грузись. Что она такого скажет? Что я целовала твою ногу? Никто не поверит. Все решат, что ей показалось.

Она будто не понимала, что люди склонны верить во что угодно, когда им скучно.

— Не успокаивай меня. От этого только хуже… Я сама виновата. Надо было дверь запереть.

— В это время на этаже никого нет. Кто мог предположить… и если уж на то пошло, я виновата. Увлеклась.

— Мы обе увлеклись, — резко произнесла я. — И у этого будут последствия.

— Да ладно, Лия, не нагнетай. Давай сфоткаем твое окровавленное колено. Запостишь в соцсетях и подпишешь что-то типа: «Безобразие, невозможно пройти через двор и не наебнуться!»

 Я прыснула, а она мягко сжала мои плечи и весело продолжила.

— А можно показать ногу и выше колена. Представляешь, как все офигеют от кровищи, обнаженки и обсценной лексики в твоем исполнении. Если даже она кому-то что-то ляпнет, все померкнет по сравнению с такой сенсацией. Это как на новостных каналах. Только начинают писать, что Иван Иваныч Хуйкин берет взятки, тут же появляется инфа, что у Иван Иваныча сгорел особняк, ушла жена и обнаружили рак яичка. И все. Уже никому про взятки не интересно. Ну что, снимаем? — она достала из кармана телефон.

 — Ну все, хватит, — я расхохоталась и, убрав ее руки, повернулась к ней лицом. — Не буду я ничего фотографировать.

— Признаюсь, мой внутренний Отелло по этому поводу ликует, — Аллен посмотрела на часы. — Все, я побежала.

— Беги, — сказала я.

— Очень не хочется, — склонившись надо мной, она улыбнулась. — Поцелуешь?

— Неа, — я легонько оттолкнула ее от себя. — Не будем испытывать судьбу. Один раз не пидорас. А вот два…

— С такой логикой не поспоришь, — с иронией произнесла Аллен и все же быстро коснулась губами моих губ и тут же отпрянула. — Все. Все. Я убегаю, — рассмеялась она и летящим шагом направилась к двери.

           ***

На следующий день колено все еще побаливало, а на душе скреблись кошки. Настя ушла на больничный, ничего мне не сообщив. Я узнала об этом утром, увидев расписание замен. Встревожившись, я сразу же спросила ее в ватсапе, что случилось. Она ограничилась кратким «Вирус», а я написала «Выздоравливай» и послала поцелуй, чувствуя себя туповатым голубем, который никак не может выпустить из клюва оливковую ветвь.

Завуч тоже заболела, поэтому запланированный вынос мозга, назначенный после второй пары, отменили, строго предупредив: «Незаполнение учебных журналов до 01/12 повлечет за собой дисциплинарную ответственность».

Салтан относился к «интернетам» с недоверием и требовал, чтобы отчетность в колледже велась на бумаге. Однако в министерстве плевать хотели на фобии нашего директора и настоятельно велели внедрять цифровые технологии. Так что параллельно нам приходилось дублировать данные в криво сделанной, вечно зависающей программе.

Из-за этой канители в конце семестра у многих накапливались «должки», и в итоге к заветным ячейкам, в которых хранились винтажные, похожие на гроссбухи, журналы с толстыми желтыми страницами, выстраивалась настоящая очередь.

Аллен каким-то образом умудрялась совмещать бурную личную жизнь и ведение документации, а вот я с начала года успешно прокрастинировала. Но больше времени откладывать «на потом» не было — нужно было срочно выставить оценки. Поэтому несмотря на то, что из-за вчерашнего инцидента мне совершенно не хотелось светиться на публике, после занятий я все же направилась в учительскую, ощущая себя при этом Иисусом, идущим по Виа Долороза.

Из приоткрытой учительской двери доносились голоса — один из них, самый визгливый и тонкий, принадлежал Кравцовой.

Этого было достаточно, чтобы мой пульс резко участился, а в солнечном сплетении заныло от нехорошего предчувствия. Первым инстинктивным желанием было развернуться и убежать. Но вместо этого я заставила себя толкнуть дверь и войти.

В комнате было полно народа и как обычно пахло дешевым кофе, пончиками, чьими-то приторно сладкими духами и сплетнями. В мусорном ведре торчали промасленные коробки, испачканные джемом. Никто из присутствующих не обратил на меня внимания. Большинство сидело, обложившись журналами и своими конспектами, кое-кто тихо матерился возле компьютеров. Некоторые просто болтали, коротая время до звонка.

Кравцова общалась со своей лучшей подружкой Мирошниченко — преподавательницей географии и совсем молоденькой девицей Алиной, читающей у нас обществознание. Алина, судя по всему, была весьма ушлой: быстро сориентировавшись в местной обстановке, она сразу примкнула к «здоровому ядру коллектива» — так Салтан на одном из совещаний назвал тех, кто с энтузиазмом поддерживал все распоряжения руководства, а попросту говоря, умело лизал начальству задницы.

В ячейках из нужных мне журналов обнаружилось только два. И поскольку выносить «ценные документы» из учительской запрещалось под страхом увольнения, я достала их и начала озираться по сторонам в поисках места, где можно было бы приткнуться.

Единственный свободный стол нашелся в непосредственной близости от зоны отдыха. Именно там как раз и сидела Кравцова со своей компанией. Стараясь не встречаться с ней взглядом, я уткнулась в свою тетрадь и начала переносить оценки, краем уха слушая трескотню за спиной. При этом меня не покидало ощущение, что между моих лопаток скользит красная точка снайперского прицела.

Они разговаривали о зимнем отдыхе в Сочи — именно туда умудренные жизненным опытом матроны советовали навострить лыжи девице Алине, уверяя ее, что на горных склонах Розы Хутора пасутся стада солидных состоятельных мужчин.

— С твоей внешностью у тебя все шансы, — убеждала ее Мирошниченко. — Шапочку повеселее наденешь, костюмчик поярче, и все. Любой с лыжни сойдет от восторга.

— Да я кататься не очень умею, — Алина, отчество которой я никак не могла вспомнить, смущенно хихикнула.

— Вот и очень хорошо, — сказала Кравцова. — Как увидишь классного мужика, падай в сугроб и тяни ручки.

— Слабые женщины — это как раз то, что они любят, — безапелляционно заявила Мирошниченко.

— Ну я не зна-а-аю, — явно кокетничая, протянула Алина. — Я цены смотрела, дороговато. В Турцию дешевле.

— В частном секторе посмотри. В Турции женатые с семьями отдыхают, тебе это не надо. А на горнолыжный курорт ездят успешные одинокие мужчины. В основном, — Мирошниченко вздохнула. — Мне бы твои годы. Я смутно помнила, что у Любови Николаевны какие-то проблемы в семье. То ли у мужа кто-то появился на стороне, то ли он пил, а возможно, все было в комплексе.

— А что, Любовь Николаевна, вас нарядить соответствующе, и будете вылитая Рози Миттермайер , — встрял подошедший к ним Печенкин. — Только краше.

Печенкин прижимал к груди журнал группы 114-А, в котором у меня точно и конь не валялся.

— Рози Миттермайер — это кто? — вскинулась девица Алина. — Актриса?

— Почти угадали, — весело рассмеялся Печенкин. — Знаменитая немецкая горнолыжница, двукратная олимпийская чемпионка, между прочим.

— Сейчас погуглим, — угрожающе-игривым тоном пообещала Мирошниченко, вытаскивая телефон. — Проверим, с кем вы там меня сравниваете.

— Семен, вам журнал еще нужен? — спросила я, и Кравцова тут же по-птичьи дернула головой и метнула взгляд в мою сторону. — Мне ненадолго.

— Ненадолго — понятие относительное, Лия, то, что для одного миг, для другого — вечность, — Печенкин галантно положил передо мной журнал. — Берите, пользуйтесь и ни в чем себе не отказывайте.

— Спасибо большое, — я открыла гроссбух и начала искать свою страницу.

— А подруга ваша где?

Может, он и спрашивал без всякого подвоха, но какого черта именно сейчас?

— Шпакова на больничном.

В конце концов, Настя все еще моя подруга. И всем это известно.

 Я лихорадочно перелистывала страницы: «Литература» как назло никак не находилась.

— Не-е, — протянул Печенкин. — Я про Аллен… она у моих ведет. Там с оценками караул, хотел попросить, может, проявит щедрость.

 — Да ладно, Любовь Николаевна точно красивее! — воскликнула Алина, рассматривая вместе с Мирошниченко фото горнолыжницы в гугле. — Но что-то есть. Правда, Светлана Павловна? — обратилась она к Кравцовой. Та, будто нехотя покосившись на экран, лишь пожала плечами: «Вообще не похожа».

Видно было, что наш с Печенкиным диалог занимает ее куда больше. Забавно же смотреть, как я верчусь ужом на сковородке. «Сука», — подумала я и вместо того, чтобы отделаться коротким «Не знаю», ответила, намеренно повысив голос:

— Аллен сейчас с олимпиадниками занимается в триста первой. Будет там до четырех.

В четыре мы договорились встретиться, забрать Женю с танцев и поехать вместе с ней в ТЦ, поесть суши.

— Вот опять мы свое время тратим на эти олимпиады, а толку? Премии кидают, как подачки, и то еще и не всем. Когда уже надбавку утвердят от региона, — неожиданно Маша Клиновая, до сих пор остервенело клацающая кнопками клавиатуры, подключилась к беседе. — Семён, вы не в курсе? Неужели власти не видят, какие цены и какая у преподавателей зарплата?

Мне стало смешно. Тихое роптание педагогов, привыкших тянуть свою лямку за копейки, напоминало музыку, звучащую легким фоном в ресторанах во время ланча. Никто из власть имущих не обращал на него внимания.

— Не в деньгах счастье, Мария Ильинична, — меланхолично ответил Печенкин.

Мой телефон громко пискнул входящим.

«What's up?», — Аллен словно почувствовала, что о ней только что говорили.

Я написала: «Я в учительской, выставляю оценки. Тебя тут Печенкин хочет», — и занялась журналом.

— Вам легко говорить, — Клиновая горестно усмехнулась. — У вас детей нет.

На Марии Ильиничне их висело трое, плюс ипотека и безработный муж. Поэтому она пахала на две ставки и напоминала мне белку, бегущую в колесе Сансары.

— Ну так, Маша, ты сама виновата. Отправила бы своего лентяя на вахту, — равнодушно посоветовала Кравцова.

— Какая вахта. У него же язва, — вскинулась Клиновая. — Ему диета нужна.

— Ну вот, мы, как всегда, мужиков щадим! А они нас? — встряла Мирошниченко.

— Все это ерунда. Вы видели расчетки мастеров? В два раза больше нас получают, и нихрена не делают, — Кравцова налила в чайник воду и, включив его, открыла дверцу шкафа. — А что, все уже подъели? Даже печенья не осталось.

— Поздно вы пришли, Светлана Павловна, — ухмыльнулся Печенкин.

— Про мастеров, это в точку. Работа не бей лежачего. Задание дают, а сами чаи гоняют, — Мирошниченко взяла свою чашку и тоже подошла к буфету. — И мне плесни кипятку, Свет.

В ватсапе Аллен спросила: «А ты?)))»

«Тебе мало Печенкина?))» Я добавила смайлик с ехидно высунутым язычком.

— Если бы только чаи! — Кравцова понизила голос. — От некоторых так перегаром разит, стоять рядом невозможно.

Она разлила кипяток по чашкам и бросила в них пакетики «Лисмы».

— Мужики-то ладно, хуже, когда женщины за воротник закладывают… — мрачно изрекла наша физручка Алла Лаврентьевна. — Мой, вон, оболтус месяц назад познакомился с одной. Отрыл на помойке красавицу. Мамаша — алкашка конченая, отца нет и не было никогда. Я ему — глаза раскрой! А он — что мне ее мать, главное, что Аленка хорошая. Алена — пизда палёна! — повторила она с нескрываемым отвращением.

— Кошмар, — выдохнула сердобольная Клиновая. — Не дай бог такое.

Любовь Николаевна отхлебнула свой чай и поморщилась.

— Я говорю, для того, что ли, тебя рожала, чтобы ты вот такое мне в дом привел? — воодушевленная сочувствием коллег Алла Лаврентьевна все больше входила в раж. — Говорит, ну раз так, пойду к ней жить, — она возмущенно отшвырнула ручку. — И пошел, стервец.

— Не загоняйся, Алка. Сейчас такое время. Радоваться надо, что девушку выбрал, а не парня, — едко выдавила Кравцова.

В груди у меня неприятно похолодело.

— Ну разве что, — Алла Лаврентьевна хмыкнула. — Спасибо, утешила.

— А вот, предположим, ваш сын начал встречаться с хорошим мальчиком из очень обеспеченной семьи, — начал размышлять вслух Печенкин. — Вас бы это больше расстроило или меньше?

— Господи, Семен, типун тебе на язык! — рассерженно выпалила та. — Павлик у меня нормальный, слава богу. Без отклонений.

 — Я гипотетически, — не унимался он.

— Даже думать о таком не хочу.

— А я бы своему Генке сказала, ты мне не сын, — лицо Кравцовой брезгливо скривилось. Она скосила на меня взгляд, уже в открытую следя за моей реакцией. — И из дому бы вышвырнула.

— Ой, я не знаю, — протянула Клиновая, у которой старшему мальчику было всего восемь, — может быть, это как-то лечится. Я вот за своих переживаю, если честно. Сейчас ведь даже в мультиках диснеевских эта гадость.

— Следить надо, Маша, за тем, что дети смотрят, — назидательно произнесла Кравцова. — Американцы специально нас на эту дрянь подсаживают.

— Так а зачем им это? — изумилась Клиновая.

— Да как зачем? Ты что, не понимаешь? — язвительным тоном сказала Кравцова, при этом глядя на меня, а не на свою собеседницу. — Превратят парней в геев или трансов. Кто в армии служить будет? Государство ослабнет! Вот тут-то они наши природные ресурсы к рукам и приберут. Пока мужики будут губы красить, а женщины вместо того, чтобы детей рожать — друг с дружкой обжиматься.

Судя по тому, с каким любопытством посматривали на меня Мирошниченко и девица без отчества, Кравцова уже разболтала про нас с Аллен  «ближнему кругу». Интересно, чего они ожидали? Что я от испуга мимикрирую под цвет обоев? Меня охватила ярость.

— Александр Македонский был геем, — подлил масла в огонь Печенкин. — Ничего так воевал.

— Да какая разница? — взвилась Кравцова. — Мало ли что там у греков творилось. В России такого не было. У нас, слава богу, моральные устои в порядке всегда были.

— Что за чушь? — не выдержала я. — Почитайте про Ивана Грозного и Федора Басманова, к примеру, это общеизвестный факт. Вы то уж, как историк, должны быть в курсе.

В воздухе повисла звенящая тишина.

— Все это лживые домыслы, не имеющие к истории никакого отношения, — произнесла Кравцова и, приподняв бровь, посмотрела на Мирошниченко взглядом «Я же говорила». — Не стоит повторять эти мерзости.

Мне удалось изобразить презрительную усмешку.

— Кому-то же надо бороться с невежеством. Считайте, что у меня такая миссия.

Печенкин тихо присвистнул, на лице его засияла восторженная улыбка. Возможно, он был на моей стороне, а может быть, ему просто нравился cat fight. У этого клоуна сложно было что-то понять.

Все остальные напряженно молчали, даже страницами перестали шуршать.

— Не удивлена, что вас это задело, — язвительно парировала Кравцова. — Учитывая ваши наклонности…

Наверное, если бы кто-то в этот момент поднес к моему лицу спичку, она бы загорелась. Я не ожидала, что слово «наклонности» может так противно звучать.

— А меня, напротив, очень удивляет, как у людей с высшим образованием может быть такое пещерное мышление! И такой неприличный интерес к чужой личной жизни, — я встала, положила свои вещи в сумку и направилась к выходу, сопровождаемая тяжелым молчанием. Уже закрывая за собой дверь, я успела расслышать недоуменный голос Аллы Лаврентьевны:

— Так я не поняла, Свет, ты вообще на что намекала?

***

Как только мы с Аллен  встретились в вестибюле, я, чувствуя внутреннюю панику, в красках описала диалог с Кравцовой.

— Ну зачем так жестоко-то? — Аллен деланно покачала головой, изображая осуждение. — Ты бы еще этой бедной женщине про Петра Первого и Меньшикова рассказала!

Солнце клонилось к закату, но продолжало отчаянно слепить глаза. Мы вышли на улицу.

— Я разочарована. Где негодующая толпа праведников? — Аллен демонстративно оглянулась по сторонам. — Дерзкая лесбиянка ломает скрепы натренированными пальцами! И никого это не волнует, что ли?

— Хватит, — сказала я, стараясь подавить непроизвольную улыбку. Благодаря ее шуточкам, драма, которую я уже начала лелеять в своей душе, начинала превращаться в черную комедию.

Усевшись в машину, Аллен нагло положила руку на мое бедро, как будто мы находились не на парковке Энского колледжа, а где-нибудь на Елисейских полях:

— Вы восхитительно непредсказуемы, Лия Александровна. Я честно не ожидала от тебя такого героизма.

Мимо машины в этот момент как раз прошла преподавательница ОБЖ. На меня опять накатило беспокойство.

— Слабоумие и отвага, вот что это, а не героизм, — я шлепнула ее по руке. — Ну ты что?! Забыла, где находишься? Разве неясно, что теперь нас будут разглядывать в микроскоп?

— Начинается, — Аллен неохотно убрала руку. — Может, тогда не стоит меня сажать к себе в машину на виду у всех? Понятно же, что ты меня трахать везешь.

— Не утрируй, — я завела двигатель и тронулась с места.

— Бедные тетки, — с пафосом продолжила она. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Они же теперь изведутся в догадках, кто из нас мальчик, кто — девочка? А-а-а-а, — она схватилась за голову. — Взрыв мозга.

Я рассмеялась.

— Не беспокойся, тебя запишут в Онегины. Ему наскучил света шум; Красавицы не долго были предмет его привычных дум… бла-бла.

— Оу, — на ее лице появилась саркастическая усмешка. — Как в точку.

— Конечно, — я ухмыльнулась. — Все сходится. Лия, милая Лия! С тобой теперь я слезы лью; ты в руки модного тирана уж отдала судьбу свою, — с надрывом произнесла я.

— Боже, как прекрасно, а дальше? — смеясь, Аллен снова положила ладонь на мое бедро. Но мы уже выехали с парковки, так что я не сопротивлялась.

— Дальше страшнее: погибнешь, милая; но прежде ты в ослепительной надежде блаженство темное зовешь, ты негу жизни узнаешь…

— Дааа. Мне нравится. Еще… — потребовала она, перемещая ладонь выше.

— Ты пьешь волшебный яд желаний, — продолжила я севшим голосом, — тебя преследуют мечты: Везде воображаешь ты приюты счастливых свиданий…

— М-м-м. Ты где воображаешь? — произнесла Аллен мечтательно. — Можно детализировать?

— …Везде, везде перед тобой твой искуситель роковой, — закончила я, игнорируя ее вопрос. — Вообще-то это тебе не хиханьки-хаханьки. У Лии, между прочим, серьезная проблема. Ключевое слово «роковой».

— Ты шутишь? —  губы Аллен расплылись в надменной улыбке. — Я — лучшее, что могло произойти с тобой в этой глухомани. Хотя, конечно, можно было бы всю жизнь обманывать себя…

— И жить спокойно, — закончила я, слегка раздражаясь от самодовольных ноток, проскользнувших в ее голосе.

— С Васей, ага, — подхватила она. — Кстати, он когда возвращается?

Вася почти на месяц укатил в командировку куда-то в непроходимую тайгу, и там, к счастью, со связью было плохо. Если бы мама периодически не интересовалась им, я бы о нем и не вспоминала.

— Через неделю, кажется. И нет, не с Васей. Одна бы жила, — зло сказала я. — Завела бы двадцать кошек, отрастила бы живот и сидела бы на скамейке у подъезда, семки лузгала и молодежь ругала.

— В дырявых тапках…

— А как же, — я улыбнулась. Долго на нее сердиться не получалось.

— Скажи, что не жалеешь о том, что встретила меня, — неожиданно попросила она. — Пожалуйста.

Я мысленно отмотала время назад. Туда, где мне не приходилось врать на каждом шагу и где никто не считал меня извращенкой. Там сейчас лежали руины моего безоблачного существования. И все же я была счастлива именно сейчас. Потому что была с ней.

— Не жалею.

— Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, Лия? — тихо произнесла она.

Я ощутила, как в горле у меня образуется тяжелый ком, мешающий свободно дышать. А потом поняла, что не могу вести машину и притормозила на обочине.

— Что? — спросила Аллен.

— Ничего, — я смотрела перед собой — в просвете между темными силуэтами домов, на горизонте тревожно полыхал оранжевый закат. Он был до боли прекрасен.

— Ладно, — ответила она после небольшой паузы.

Мне хотелось произнести: «И я тоже тебя люблю», но у меня не получалось. Казалось, именно сейчас это может прозвучать фальшиво, как в дешевой мелодраме.

— Ты все еще хочешь суши? — я не выключала мотор.

— А я уж боялась, ты не спросишь, — ее губы изогнулись в кривой ухмылке. — У меня в морозилке отбивные. — Ну это точно — роковое искушение, — я взяла телефон. — Сейчас напишу Жене, что в ТЦ поедем в воскресенье.