"Босяком - по траве" [Закончен]

                Декабрь

 В ночь с пятницы на субботу мне приснилось, что я вхожу в аудиторию, полную моих бывших одноклассников, и вдруг все начинают смеяться и показывать на меня пальцами. Я опускаю голову вниз и вижу, что на мне нет юбки, хочу убежать, но не могу двинуться с места.

Утром, все еще ощущая противный осадок от пережитого во сне позора, я начала лихорадочно собираться на работу. Хотелось приехать пораньше, а не тогда, когда на парковке будет толпа народа.

Аллен будто нарочно не торопилась, долго одевалась, медленно пила кофе. На мое «Ты можешь побыстрее?» невозмутимо ответила: «Мы разве опаздываем?»

— Нет. Но я не хочу, чтобы на нас глазели.

— Не все ли уже равно?

Насмешливый тон вывел меня из себя.

— А просто чуть-чуть ускориться ты не хочешь? Или это дело принципа и неважно, что мне некомфортно?! — невольно я повысила голос.

— Не кричи на меня, — Аллен встала из-за стола, так и не допив кофе. — Поехали.

По дороге мы почти не разговаривали, на переменах тоже не виделись, а как только у меня закончились занятия, я сразу помчалась в Женькину школу.

С Руфиной Ильиничной Кольт до этого мне лично общаться не приходилось, но как она выглядит, я знала. Пожилая дородная женщина, типичная училка образца восьмидесятых. На общешкольных родительских собраниях завуч обычно выступала коротко и по делу, и этим выгодно отличалась от тамошней директрисы, которая, кажется, могла часами переливать из пустого в порожнее.

Секретарши в приемной не было. Постучав в дверь с табличкой «Заместитель директора по учебной части Кольт Р. И.», я выждала пару секунд и, не дожидаясь разрешения, вошла.

Руфина Ильинична жевала морковку и что-то читала в телефоне. Увидев меня, она тут же кинула недоеденный корнеплод в прозрачный контейнер и отложила телефон.

Мы обменялись приветствиями и она спросила:

— Лия Александровна, вы знаете, почему я вас вызвала?

— Да, разумеется.

Меня потряхивало от нервного напряжения — сказывались бессонные ночи и кофе, который, казалось, уже тек по моим венам вместо крови.

— То есть вы в курсе, что Женя избила Оксану Усову, ученицу восьмого класса?

— Моя дочь пришла из школы вся исцарапанная, — тут же парировала я с холодной учтивостью. — Так что, наверное, здесь правильнее употребить слово «подралась».

Через день после Жениного отъезда я не поленилась и нашла Усову в соцсетях. Она не производила впечатление хрупкой девочки и, как мне показалось, была крупнее Женьки.

— И тем не менее, — завуч надела очки, как будто желая рассмотреть меня получше. — Отец Усовой хотел написать заявление в полицию. Еле-еле его отговорила.

— Спасибо, — коротко сказала я, холодея при мысли, что мне пришлось бы объясняться в отделении.

— Вам известно, из-за чего между девочками произошел конфликт? — безразличным голосом спросила Руфина.

Хотя в душе я была готова к этому вопросу, мои щеки предательски запылали.

— Да, — я посмотрела на нее в упор. — А вам?

Руфина Ильинична не отвела взгляда, лицо ее оставалось абсолютно непроницаемым.

— И мне, — произнесла она спокойным тоном. — Понимаю, что для вашей дочери это больная тема, но вам следует объяснить ей, что таким способом выяснять отношения недопустимо.

— А вы прекратите вбивать им в головы чушь про традиционные ценности и особый путь, — зло выпалила я. — Прививайте детям толерантность или хотя бы просто человечность.

— Вы что, смеетесь? — Руфина Ильинична снова достала морковку и принялась ее жевать. — Толерантность сейчас бранное слово. Здесь вам не там.

В ее интонации слышался отчетливый сарказм, а потом она печально улыбнулась, и стало ясно, что она вовсе не осуждает меня, а скорее всего, даже сочувствует. Это было так удивительно и странно, что я чуть не расплакалась.

— И что теперь? — спросила я.

— Ничего. Обычно в таких случаях с учащимися беседует психолог, но она недавно уволилась, а новую мы пока не нашли, — Руфина внимательно посмотрела на меня сквозь минусовые линзы. — Я так понимаю, у вас немало проблем.

Я кивнула, изо всех сил стараясь сдержать подступающие слезы.

— Мне искренне жаль.

— Моя дочь теперь меня ненавидит. И я не знаю, что делать, — слова вырвались из горла против моей воли.

Я вдруг с горечью осознала, что кроме этой едва знакомой женщины мне не с кем больше поделиться переживаниями. Аллен я старалась не грузить, чтобы не выглядело так, словно я ее в чем-то обвиняю.

— Все перемелется, — Руфина Ильинична вдруг протянула мне контейнер с нарезанными овощами и пластиковую вилку. — Угощайтесь. Витамины.

— Спасибо, — я деликатно наколола кусочек огурца, положила в рот и начала жевать. И он даже показался мне вкусным. Возможно, потому что я не успела пообедать.

— Я влюбилась в другого мужчину, когда жила в первом браке, — негромко начала Руфина, глядя не на меня, а на свои сцепленные замком руки. — Это чувство было взаимным. И я подала на развод. Мои дети встали на дыбы. Сказали, что никогда не простят, что я предала их отца, и останутся с ним. Но я не сдалась. Хотя очень многие тогда осуждали меня. Я сказала детям: я вас не бросаю и всегда буду вашей матерью. Но я принадлежу не вам, а сама себе. Сыну было одиннадцать, он быстро смирился, ушел со мной, а Света, дочка, два года со мной не разговаривала, а потом все же пришла: мама, я переосмыслила. Папу жалко, но раз ты счастлива с Анатолием Петровичем, то я за тебя рада.

— И какие у вас сейчас отношения с ними?

— Нормальные. Внуков нам постоянно подбрасывают, — лицо Руфины озарилось улыбкой. — Толя их балует. Я уж ругаю его, а толку. Своих-то детей у него не было никогда, вот он с этими малыми отрывается.

— Боюсь, у меня все же немного другая ситуация, — на меня вдруг нахлынуло чувство безысходности. — Я давно разведена. И Женя ничего не имеет против того, чтобы я повторно вышла замуж. Ее не устраивает именно то, что я люблю женщину, — последние слова я непроизвольно произнесла шепотом.

На лице у Руфины не дрогнул ни один мускул.

— Ребенка можно понять. В первую очередь она думает о своих интересах, и ее сейчас волнует не то, что вы чувствуете, а как отреагирует ее окружение. Но это пройдет, — коротко подытожила она, словно врач, ставящий диагноз.

***

Домой я вернулась приободренная — видимо, мудрое спокойствие пожилых людей обладает психотерапевтическим эффектом. Или мне просто нужно было выговориться.

 Переодевшись и приняв душ, я направилась в спальню. Именно оттуда с самого момента моего прихода раздавался веселый  голос Аллен. Я была уверена, что она валяется на кровати и болтает по видеосвязи со своей подругой Машей, и не ошиблась.

— А вот и Лия пришла, — сказала Аллен и направила камеру на меня. — Голодная и злая. Да? — она подвинулась, освобождая мне место, и я легла рядом. — Я приготовила плов, если что.

Я улыбнулась. С учетом ее нелюбви к стоянию у плиты, это был широкий жест, означающий, что после нашей утренней размолвки она чувствует себя виноватой.

— Голодная и добрая, — я помахала рукой Маше, которая в этот момент вела машину по довольно оживленной трассе. — Привет.

— Мы тут обсуждаем продолжение детективной мелодрамы. Помнишь Ленкину токсичную пассию?

— Та, что на фоне бюста Жуковского сфотографировалась?

— Ну да. Короче, Лена все же ее вычислила. Поехала в Лялин переулок, обыскала все учреждения в окрестностях, и что ты думаешь? Нашла эту Яну в салоне.

— Ол бьюти, — с нарочитым русским акцентом вставила Маша.

— Да, да, — Аллен улыбнулась. — Сидит там, примус починяет, то есть маникюр клиентке делает. Лену как увидела, аж подпрыгнула на месте. Но потом, видимо, собралась, губы поджала и говорит: «Ко мне только по записи».

— С юмором девушка, — заметила Маша.

— И что Лена? — спросила я.

— Ленка не растерялась, — сказала Маша. — Дождалась, когда клиентка уйдет, потащила свою токсичную на улицу, разбираться. В общем, оказалось, там все непросто. Яна эта закончила философский МГУ, преподавала после этого пару лет в каком-то вузе. А потом развелась с мужем и поняла, что зарплаты не хватает, чтобы себя и ребенка нормально содержать. Уволилась и пошла в салон к знакомой работать. Говорит, за день на ногтях пятнадцать штук делает.

— Но Ленке об этом рассказывать стеснялась, поэтому ее и крыло периодически, — пояснила Аллен. — И она исчезала. Ей казалось, что Ленка посчитает ее лузершей.

— А Ленка сказала ей, что она дура, — с довольным видом поведала Маша. — И что сама уже не раз думала о том, чтоб научиться ресницы клеить.

— Ну это она зря. У нее руки всегда из жопы росли, — заметила Аллен. — И вообще, кто же будет переводить пророчества Ванги. Народ нельзя лишать духовной пищи.

Они обе рассмеялись в голос. А потом Машка сказала:

— В общем, я рада, что эта Яна оказалась не абьюзершей, а просто слегка ебанутой.

— Мы с Лией тоже будем ноготочки делать, — Аллен обняла меня за плечи. — Нас скоро уволят за пропаганду гомосексуализма. Только боюсь, в этом чудесном кафкианском городке к нам никто не придет на маникюр. Геи ведь спид распространяют.

— Так а чего вы тогда сидите там? — Маша поморщилась. — Блин! Поворот проскочила. Давайте уже, собирайте манатки и дуйте в столицу.

— Думаешь, нас Яна возьмет к себе? — улыбаясь, спросила Аллен.

— Яна… — рассеянно повторила Маша, напряженно глядя на дорогу. — Зачем вам Яна? Не морочь мне голову. Тебя с руками и ногами в любом вузе оторвут, и Лия тоже спокойно сможет преподавателем устроиться. А не захочет, можно ко мне в издательство, редактором-корректором.

— Мы подумаем. Да? — Аллен сжала мою руку. — Мы уже говорили про Москву.

— Но пока ничего еще не решили, — продолжила я.

— Не бойся, здесь никто не кусается, только время от времени кидают на бабки, — Маша приблизилась к камере. — Ладно, девчонки, я отключаюсь, мне тут жена названивает, нервничает. Мы с ней в гости опаздываем.

Мы попрощались, и я устало откинулась на подушку.

— Что там в школе? Сильно напрягли? — спросила Аллен, включая на телефоне легкую музыку.

— Нет, — глядя в потолок ответила я. — Завуч вменяемой теткой оказалась. Даже, как ни странно, прониклась ко мне сочувствием. Про себя рассказала. У нее тоже проблемы с детьми были, когда она к другому мужчине от мужа ушла. Сказала, надо ковать свое счастье и ни на кого не оглядываться. Вообще удивительно, что она со мной так откровенно поговорила, мы с ней практически незнакомы.

— Вообще не удивительно, — медленно проговорила Аллен. — Ты очень милая.

Я повернула к ней голову: в углах резко очерченных губ играла лукавая улыбка.

— Это то, что ты подумала про меня, когда впервые увидела?

— Конечно, — произнесла она. — А ты что, считаешь, я прямо с первой же минуты решила, что хочу тебя трахнуть?

— А когда ты это решила?

— Ну-у-у, — она уставилась в потолок, словно припоминая точную дату. — Когда стало ясно, что ты заинтересована, я, конечно, начала думать об этом…

— И как же я себя выдала? — большим пальцем я ласково провела по линии ее подбородка. Чуть заостренный, он вместе с аристократическими высокими скулами придавал лицу особую утонченность.

— М-м-м. — Аллен вытянула шею и чуть наклонила голову вбок, как кошка, которой нравится, когда ее гладят. — В тот день, когда ты нарядилась, как девушка из эскорта. Помнишь? Ты вела дурацкий концерт, а потом мы стояли, ждали, когда твоя машина прогреется. Я обняла тебя и ты буквально задрожала.

— От холода, — поддразнила я. — У меня зуб на зуб не попадал.

— И прижималась ко мне тоже, чтобы согреться, да, да, — Аллен вдруг стиснула меня в объятиях. — Признайся, ты потекла, как шлюшка.

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как все больше возбуждаюсь.

— А сейчас? — ее губы заскользили по моей шее.

— Не скажу.

Она куснула мочку моего уха, и моя кожа сразу как по команде покрылась приятными мурашками.

— Скажешь, — хрипло произнесла Аллен. — Все ты скажешь.

Я расслабленно прикрыла глаза, молча позволяя ей стянуть с меня одежду. Но как только ее губы обхватили мой сосок, не выдержав, тихо застонала от удовольствия.

— Говори, — приказала она, вскинув голову.

— И сейчас, — выдохнула я и приподнялась, пытаясь оказаться сверху, но она не позволила мне этого сделать. Одной рукой прижала к кровати, не давая пошевелиться, а другой вытянула пояс из своего халата ослепительно лазурного цвета.

— Ты не против?

Я нетерпеливо мотнула головой, и мое запястье мягко обвила шелковая ткань. Желание повиноваться скрутилось тугим узлом между ног. Я представила себя беспомощной и слабой, полностью подчиненной чужой воле, и у меня потемнело в глазах от возбуждения.

В глубине квартиры что-то стукнуло. В комнату ворвался сквозняк, на кухне хлопнула дверь холодильника, а через мгновение раздались чьи-то тяжелые шаги. Кто-то приближался к спальне. Аллен выпустила мою руку и выключила музыку.

Я выглянула из-за ее плеча, и кровь в моих венах заледенела от ужаса. В дверном проеме остановился Николяша. Лицо его было перекошено так, словно он только что увидел сатану.

Встретившись со мной взглядом, он отшатнулся и скрылся в коридоре. Меня замутило от волнения, сердце застучало где-то в висках. Как же я могла забыть, что у него есть запасные ключи?

— Ты охерел? Какого черта? — заорала я и, завернувшись в одеяло, ринулась следом. Он стоял посреди гостиной, скрестив руки на животе.

— Ты что здесь делаешь? — негодующе выкрикнула я. — Почему вламываешься ко мне без предупреждения?!

— Мясо привез, клиент хряка забил, — процедил он. — Я тебе звонил. Ты не отвечала. Решил, завезу, раз уж рядом, чтоб потом специально не таскаться.

— Я тебя не просила ни о чем, — я протянула руку, другой стараясь удержать сползающее одеяло. — Отдай мне ключи.

— Ты кто такая? — спросил он, глядя мимо меня.

— Меня зовут Аллен, — раздалось за моей спиной. — А вы, как я понимаю, Николай.

— Убирайся, — произнес он, играя желваками. — Давай, живо. Пошла отсюда.

— Не смей говорить с ней в таком тоне, — прошипела я, подтягивая сползающее одеяло.

— У тебя крыша совсем поехала? — Коля перевел на меня взгляд и натянуто усмехнулся. — Ты хоть понимаешь, что творишь вообще? Всегда знал, что ты распущенная, избалованная дрянь. Но чтоб настолько.

«Глиста малолетняя»… так он в детстве называл меня при своих друзьях. Кажется, тогда мне было очень обидно. Хорошо, что я давно уже не ребенок.

— Пошел нахуй, — спокойно сказала я. — Достал.

— Вы слышали? Хозяйка дома вежливо просит вас уйти.

 Я обернулась: на губах Аллен красовалась надменная улыбка, а в глазах полыхала холодная ярость.

— Ах ты… Ты что не поняла, блядь?! Потеряйся, сука, пока я тебя не урыл! — завопил он, багровея. Вид у него сделался устрашающий — на лбу выступили вены, а глаза налились кровью, еще немного, и, казалось, выпрыгнут из орбит.

— Успокойтесь, — сказала Аллен. — Так можно и до гипертонического криза доораться.

— Еще скажи: «Век воли не видать», — дрожащим голосом сказала я и улыбнулась, чтобы он не подумал, что я испугалась. — Ничем не отличаешься от своих зэков.

Коля схватился за галстук, будто задыхаясь, задергал его в стороны, пытаясь ослабить узел. Мне показалось, что вена на его лбу вздулась еще больше. Мелькнула мысль: что если и вправду с ним случится инсульт? Что я скажу маме?

— Тебе к психиатру надо, — наконец избавившись от галстука, он, скомкав, засунул его в карман. — У одного моего клиента жена тоже стала всем подряд предлагать себя на улице, потому что ей голос приказывал.

— Это тебе с твоим православием головного мозга лечиться надо и твоей супруге ебанутой, — я глубоко вздохнула, чувствуя, что мне тоже не хватает воздуха. — Ключи отдай.

— Пиздец, — он покачал головой, брезгливо глядя на нас, и, так и не отдав ключи, вышел.

Дверь оглушительно хлопнула, и я, вздрогнув, выпустила одеяло из разом ослабевших рук. Оно соскользнуло на пол, Аллен подхватила его и снова накинула на меня.

— Иди оденься, я тебе налью пятьдесят грамм. Или, может, валерьянки? — спросила она тревожным голосом.

Мое сердце колотилось с такой силой, что я опасалась, что сейчас оно выскочит из груди.

— Лучше валерьянки, она в аптечке на кухне. А ты накати, — сказала я.

— Неохота. Я бы лучше косячок выкурила. Но увы… — она улыбнулась и вышла из комнаты.

В спальне я дрожащими руками натянула на себя спортивные брюки и футболку. Взгляд мой упал на смятые простыни. Я представила себе, как мы выглядели со стороны — наверняка, мой брат это никогда не развидит.

— Скажи честно, если бы ты знала заранее, во что вляпаешься, ты бы ведь не стала со мной связываться? — спросила я, когда пришла на кухню.

Аллен вытаращила на меня глаза.

— И пропустила бы самый охуенный экшен в моей жизни?! Вот уж нет. Энское шибари с братом. Прямо тег для порнхаба, — Аллен расхохоталась звонким истеричным смехом.

— Недошибари, — заметила я, как ни странно, заражаясь от нее весельем.

— Мы еще вернемся к этой теме, дорогая, — сказала она, прекращая смеяться, и протянула мне стакан. — На, пей.

Морщась, я осушила его, поставила на стол и рывком распахнула морозилку. На верхней полке лежало мясо, завернутое в черный полиэтиленовый мешок. «Как для трупов», — подумала я, и меня затошнило от внезапно нахлынувшего страха.

           
***

Аллен сказала, что мы вполне можем сами сменить замки, но я настояла на том, чтобы вызвать слесаря. После того как он ушел, взяв за работу в два раза больше «по тарифу выходного дня», я почувствовала себя спокойнее. Как будто дверные замки могли спасти меня от надвигающегося армагеддона.

Мама позвонила только в воскресенье вечером. Возможно, мой брат не хотел омрачать «богом данный для отдыха день» и придержал душераздирающие новости до первой звезды, либо все пребывали в таком ахуе, что больше суток решали, как им реагировать.

— Нам срочно нужно поговорить, — рявкнула она в трубку. Я вспомнила гайдаровское «чудится Мальчишу… пахнет ветер то ли дымом с пожаров, то ли порохом с разрывов».

— Завтра днем заеду.

Она отключилась, не попрощавшись. На мое сердце будто опустили железобетонную плиту весом в десять тонн.

— Кто это? — рассеянно поинтересовалась Аллен. Сидя за столом, она проверяла тесты, яростно черкая в листах красной ручкой и временами тихо матерясь.

— Приглашение на казнь, — с напускным весельем произнесла я. — Мама жаждет срочно поговорить. Поеду к ней после пар.

— Может, не стоит? — Аллен отложила ручку и посмотрела на меня с тревогой. — Ты же и так знаешь, что они скажут.

— Надо испить эту чашу до дна, — я пожала плечами и деланно улыбнулась. Если бы она только знала, какая паника на самом деле творится в моей душе. — Не могу пропустить уютное семейное аутодафе.

— Может, возьмешь меня с собой? Я в машине подожду. На всякий случай, — сказала Аллен.

— Думаешь, они мне устроят сеанс экзорцизма? — я рассмеялась. — Не бойся. Они еще не настолько сумасшедшие. Заклеймят, проклянут и отпустят. Мой брат на самом деле больше шумит и пугает, а так вообще трусоват.

***

В понедельник после занятий я, выпив валерьянки, чтобы унять внутренний тремор, поехала к маме. Припарковалась на расчищенном от снега пятачке во дворе, прямо напротив беседки, той самой, в которой в юности мы с Настей по ночам пили «Балтику», закусывая кальмаровыми колечками.

У подъезда Анна Ивановна, соседка, выгуливала своего одетого в забавную клетчатую жилетку старенького бассета Нюму.

— Что с матерью, Лия? — спросила она в ответ на мое торопливое «Здравствуйте».

— А что с ней? Что вы имеете в виду? — я остановилась.

— Ну как же. Скорая к вам приезжала часа два назад. Ты разве не знаешь?

Нюма потянул поводок в сторону дома, ему явно не нравилось гулять по снегу.

— Скорая? — переспросила я. — Нет. То есть да. Я просто не поняла. Простите, я спешу.

Я пулей взлетела на третий этаж. Дверь в квартиру была почему-то приоткрыта. Скинув сапоги, я заметила, что в гостиной горит свет, и метнулась туда.

Зрелище, представшее перед моими глазами, было не для слабонервных. Мама лежала на диване с мокрым полотенцем на голове, а возле нее в креслах с похоронными лицами сидели брат с женой. На коленях у Оксаны красовался раскрытый молитвенник. В комнате пахло корвалолом и скорбью.

Я невольно вспомнила картину Решетникова «Опять двойка», не хватало только веселого песика на переднем плане. Кстати, мама никогда не разрешала мне завести собаку. «А сейчас не разрешает Аллен», — с сарказмом подумала я.

— Меня отпеваете? — поинтересовалась я нарочито бодрым тоном.

— У тебя еще хватает наглости шутить? — Николяша прищурился. — Из-за тебя у мамы гипертонический криз. Скорая приезжала, хотели госпитализировать, но она отказалась.

— Сколько было? — я села на стул.

— Сто восемьдесят на сто двадцать. Ты меня в гроб загонишь, — слабым голосом пробормотала мама. — Запомни, моя смерть будет на твоей совести.

Я промолчала, потому что в принципе ответить на этот неприкрытый шантаж было нечего. Давление у нее скакало уже давно, но она упорно отказывалась пить таблетки на постоянной основе. Считала, что врачи специально подсаживают пациентов на лекарства и получают за это мзду от фармацевтических компаний.

— Такой позор, — мама всхлипнула и вытерла слезу, стремительно побежавшую по ее щеке. — Как ты могла, Лия? Это же уму непостижимо. Хорошо, что папа не дожил. Я не понимаю, не понимаю, что с тобой!

Слезы хлынули из ее глаз мощным потоком. Я оглянулась в поисках салфеток. Они нашлись на столе.

— На, — сказала я, протягивая ей салфетку. — Не понимаю, почему ты плачешь? Со мной все в полном порядке. Я жива, здорова и благополучна. Не алкоголичка, не наркоманка. Страдать надо было бы, если бы я героин по вене пускала и ходила бы бабки из тебя на дозу выбивала, как сын твоей подружки.

— Да чем ты лучше? У него болезнь, и у тебя. Только другая, — произнесла мама, промокнув глаза салфеткой.

Мне стало душно. В родительской квартире батареи всегда жарили так, что дотронуться было нельзя. Встав, я подошла к окну, повернула ручку и резко рванула на себя раму, впуская в комнату вихрь ледяного ветра.

— Что ты делаешь? — гаркнул на меня мой брат. — Хочешь, чтобы мы тут все простыли?

Он пригладил мягкие льняные волосы, которые уже начали редеть на макушке. И мне на долю секунды стало жаль их всех почти до боли. Я и сама не поняла, откуда вдруг во мне взялось это острое давящее чувство, похожее, скорее, на тоску по чему-то несбывшемуся, чем на жалость, но оно моментально улетучилось, стоило мне только встретиться со злым раздраженным взглядом.

— Дышать нечем.

Я жадно вдохнула морозный, пахнущий свежим снегом воздух. С тоской проводила взглядом стайку снегирей, бодро взмывшую с ветки березы в небесную высь. Действительно. Почему люди не летают как птицы? Все было бы проще.

— Ты должна немедленно это прекратить, — произнесла мама с надрывом.

— Дышать? — спросила я.

— Ты думаешь, это смешно? — она уже не говорила с интонацией тяжелобольного человека. Ее голос окреп, в нем зазвенели металлические нотки.

— Да, думаю, — я продолжала стоять возле приоткрытого окна. — А вы, что ли, всерьез решили, что сможете на меня как-то повлиять?

— Тебе нужно сходить с нами к отцу Сергию, Лия, — перебил меня брат. — Просто побеседуй с ним, и ты все увидишь в другом свете. Ты запуталась, от того, что не веришь. В душе у тебя пустота, Ли! Вот бес в нее и вселился… — он так старался выглядеть спокойным и доброжелательным, что я даже восхитилась его выдержкой.

— Коля, у тебя же высшее образование. Ну какой бес? Тебе не стыдно?

Его глаза сузились, а лицо исказилось от гнева, я понимала — еще немного, и он потеряет самообладание.

— Против природы это, Лия, — загробным голосом сказала Оксана. — Тебе покаяться нужно в постыдной непотребной страсти и замолить тяжкий грех. Побеседуй с отцом Сергием, и ты сразу почувствуешь, как в тебя войдет божья благодать. Обретешь бо…

— Лия, эта женщина тебя сбила с панталыку, — мама не дала ей закончить. — Ты же не такая. Тебе всегда мальчики нравились. В школе помнишь… как его — на год тебя старше парень учился, провожал тебя все. Курносый такой… — Слава.

Без всякого умиления я вспомнила свой первый поцелуй. От Славы пахло ультрамодным тогда «Обсейшн» Кельвина Кляйна, дешевым табаком. Так и не дождавшись бабочек в животе, я уже тогда подумала, что со мной что-то не так. Ведь Настя о поцелуях с пацанами рассказывала, искря глазами, как электрофорная машина.

— Точно! — воодушевленно воскликнула мама. — Слава тебе нравился. Я уж про Диму не говорю. С ним-то у тебя страсть какая была, об осторожности даже не позаботилась!

— Отец небесный не оставит заблудших, — произнесла Оксана, ведя свой параллельный монолог, который, похоже, никак не зависел от чужих реплик.

— Никого из них я не любила. Просто выросла с убеждением, что девочкам обязательно должны нравиться мальчики. Внушала себе, что увлечена. Чтобы быть как все. Но с Димой я не была счастлива, и с Васей вашим через силу встречалась, — я понимала, что ни до кого из сидящих в комнате не достучусь, но мне хотелось наконец высказать все, что копилось во мне годами. Пусть знают правду и не тешат себя иллюзиями, что меня можно починить как поломанную вещь.

— Значит, не встретила пока еще того самого! — отчаяние в материнском голосе звенело как сирена пожарной тревоги. — У многих сейчас с личной жизнью не ладится. Это не оправдание!

— Теперь у меня как раз с личной жизнью все хорошо. Можешь порадоваться за меня, — я нахально улыбнулась, с удовлетворением замечая, как узкое лицо Оксаны кривится от ужаса.

— Хватит! — воскликнул Коля и, будто взмахнув шашкой, яростно рассек рукой пространство. — Я не могу это слышать. Она издевается над нами!

— А, ну да, — я усмехнулась. — Конечно. Мои чувства не имеют никакого значения.

— Прекрати, — мама, стянув со лба полотенце, села. — Какие чувства? Ты не должна испытывать ничего подобного к человеку своего пола. А если ты не можешь ничего с собой сделать, то есть врачи, ну или вот, — она кивнула на Оксану, — батюшки, в конце концов.

— В Новосибирске уже много лет существует православный медицинский центр, там прекрасные специалисты, — вкрадчиво сказал Коля. — Я могу тебя отвезти.

Я, ничего не ответив, посмотрела в окно, за ним уже сгущались сиреневые сумерки. В желтых квадратах окон дома напротив мелькали силуэты. Люди жили своей жизнью. Я ничего о них не знала, но они казались мне сейчас очень счастливыми. Потому что не находились в этой комнате. Я представила себе, как прихожу домой и обнимаю Аллен. Ощущаю ее теплое дыхание на своей щеке. Хорошо бы стать для всех безликими тенями в освещенном окне. И чтобы все нас оставили в покое.

— Мы же тебе плохого не желаем, Ли, — видимо, мама истолковала мое молчание, как признак того, что я колеблюсь и вот-вот сдамся. — Все для тебя сделаем. Поможем. Кто еще о тебе позаботится, как не мы? Ты не переживай, никто ничего не узнает. Подлечишься, и будто ничего и не было.

— Поздно, — я улыбнулась. — В колледже все уже в курсе. И скоро весь город об этом будет говорить. Но знаете что? Мне плевать, что там подумает коллективная княгиня Марья Алексеевна. Я буду жить так, как хочу.

— А о нас ты подумала? — Коля вдруг встал и шагнул ко мне. — Совесть у тебя вообще есть? Как мы знакомым в глаза смотреть будем?! У меня имя! Репутация! Ты хоть понимаешь, с какими людьми я общаюсь?

— Скажешь, брат за сестру не отвечает. В семье не без урода. На осинке иногда рождаются апельсинки. В общем, выкрутишься, — я усмехнулась. — Твои попы тебя отмажут, они и не на такое глаза закрывают…

— Не смей злословить про нашу церковь… — на щеках его выступил неровный яркий румянец.

— А Женя как же? — воскликнула мама и прижала руку к груди. — Господи, за что нам все это?! За что? — ее глаза опять налились слезами. — А что, если кто-то в школе у нее узнает…

— Узнали уже. И что? — я через силу растянула губы в презрительной усмешке. — Поговорят и перестанут. А Женя, может, не сразу, но поймет меня.

— Слюны не хватит, Лия, на всех плевать, — Коля прищурился. — Опомнишься потом, да поздно будет. Замуж ее здесь никто не возьмет с такой матерью.

— Не надо меня пугать, — прошипела я, — мне не страшно. Нормальные люди не воспринимают это так, как твои иисуснутые приятели.

— Как была эгоисткой, так и осталась, — сдавленно прошептала мама и снова легла. — Через всех перешагнешь и всех в жертву своей прихоти принесешь, даже собственную дочь. Коленька, принеси мне воды.

Николяша встал и вышел на кухню.

— Нераскаянный грешник любит тьму, он прячется в ней от света собственной совести. Гомосексуалисты вступают в заговор с сатаной, и души их будут вечно гореть в аду, — меланхолично произнесла Оксана.

Мама метнула на нее раздраженный взгляд, видимо, не сумев с собой совладать, а я почувствовала, как к моему горлу подступает истеричный смех. Но вдруг меня обожгла мысль: возможно, я вижу маму последний раз в своей жизни.

— Прости меня, — сказала я ей, чувствуя, как смех превращается в тяжелый нервный ком. Горло сжало спазмом так, что я не могла глотать.

Она ничего не ответила.

Я закрыла окно и вышла из комнаты. Меня никто не окликнул.

Спустившись на один пролет, я остановилась и, глядя на экран замутненными от слез глазами, нашла нужный номер.

— Все в порядке? — спросила Аллен, моментально взяв трубку.

Звук ее голоса подействовал как миорелаксант, спазм наконец отпустил.

— Кажется, жива. А ты что делаешь? — я судорожно сглотнула слюну и снова двинулась вниз по лестнице.

— Нагло хозяйничаю в твоем доме. Перемыла все, что можно было, включая кафель в ванной, и уже подумываю над тем, чтобы начать перетирать столовое серебро.

— Жаль, что у меня его нет.

Улыбнувшись, я вышла из подъезда. В лицо, как пощечина, тут же ударил свирепый порыв ветра. Нажав на кнопку на брелоке, я открыла машину.

— И не говори, — Аллен громко вздохнула. — Очень успокаивающее занятие. Мы непременно должны обзавестись набором. На двенадцать персон.

— Я тебя люблю, — сказала я. — Очень сильно.