"Босяком - по траве" [Закончен]

Август

Новгород встретил нас пасмурным небом и типичным предосенним дождем, от которого в воздухе пахнет не свежестью, а сыростью и увяданием. Грязно-белый туристический автобус привез нашу группу к гостинице с предсказуемым названием «Садко» и тут же растворился в сером тумане, как будто его и не было. Гид — не стесняющаяся седины короткостриженная дама по имени Мария громко объявила в микрофон, что обзорная экскурсия начнется через полчаса. Вокруг как ружейные затворы защелкали зонты.

— Разместитесь, оставите вещи и тут же спускайтесь. Не опаздывать! — скомандовала она тоном бравого старшины.

Толпа туристов ринулась к центральному входу. Настя тащила рюкзак, я чемодан, а Женя с Вадиком плелись в арьергарде, уткнувшись в телефоны.

— Думала, застанем еще лето, но нет! — Настя с досадой показала на небо, затянутое слоистыми серыми тучами. — И тут тоска.

— Ну хоть не холодно, — в принципе мне было бы пофиг, даже окажись мы по пояс в сугробе. Я думала совсем о другом. Еще в аэропорту, улучив момент, я отошла в сторону и позвонила Аллен , но она не взяла трубку. Мне отчаянно не хотелось верить, что специально.

— Но мокро, — чертыхнувшись, Настя перепрыгнула через лужу. — В прогнозе солнце нарисовали, козлы. Дилетанты, а не синоптики. Никому верить нельзя.

Стоя в очереди на ресепшене, я написала:

«Я уже в Новгороде, в гостинице. Угадай, как она называется)))».

И тут же отругала себя за отсутствие выдержки. Однако удалять сообщение не стала. Это выглядело бы еще хуже.

По дороге в номер Вадик заявил, что его укачало и вообще он устал и больше никуда не хочет.

— Вадик, будь мужчиной, — отреагировала Настя. — Не нервируй мать. Я куплю тебе колу.

Как только мы оказались в нашей комнате, Женя плюхнулась на кровать и тут же принялась записывать видеосообщение, улыбаясь в камеру натренированной улыбкой бывалого инстаблогера.

Я заперлась в ванной и поспешно открыла ватсап, с прискорбием осознавая, что это начинает превращаться в манию.

Мое сообщение все еще не было прочитано, хотя Аллен заходила в сеть. Я позвонила маме и доложила о том, что мы уже на месте, что на улице дождь и что самочувствие у нас прекрасное.

— Смотри там, осторожнее, — сказала она на прощание таким зловещим тоном, будто по Новгороду рыскали саблезубые тигры.

— Хорошо, — согласилась я, невольно напрягаясь. Мама виртуозно умела заражать меня своей тревогой.

Завершив разговор, я не удержалась и снова заглянула в чат. Аллен была в сети пять минут назад, но так и не прочла мое сообщение. Все это начинало меня не на шутку подбешивать. Какой-то детский сад, штаны на лямках. Выключив телефон, я торжественно пообещала себе, что больше не буду ничего проверять.

Настя постучала в дверь номера, как раз когда я переодевалась.

— Время. Давай, поднимайся, красавица, — скомандовала она Жене, все еще валяющейся на кровати.

— Вадику легче? — спросила я, надевая кроссовки.

— Да, все в порядке. Боец вернулся в строй, — Настя направилась к двери, но вдруг остановилась и повернулась ко мне. — Косынки взяли? Мы же сейчас в собор Святой Софии идем.

— Не взяли, — сказала я. — Нас что, без них не впустят?

— Впустят, но уважать-то надо чувства верующих, — Настя ухмыльнулась и вытащила расшитый бисером платок: — Купила на вайлдберриз за штуку. Когда б еще я его надела?!

— Ничего, верующие переживут, — наверное, у меня вышло чересчур грубо, потому что Настя удивленно вздернула бровь, а потом скорчила гримасу, передразнивая мое насупленное выражение лица.

— Бу-бу-бу, ты чего такая серьезная, Стеффи?

— Показалось, что с нами Оксана в комнате, — отшутилась я.

Экскурсовод ждала нас на ресепшене. На ней был болоньевый дождевик защитного цвета, напоминающий плащ-палатку. Легкомысленный розовый зонтик в ее руке никак не вязался со стилем милитари, но зато был хорошо заметен в толпе.

— Та-ак, мальчики и девочки, — громовым голосом сказала она. — Все пописали и зарядили телефоны?

Раздались неловкие смешки. А она без всякого смущения продолжила.

— Ходить будем много и долго, начнем с Кремля и дойдем до набережной. Оттуда мы отправимся на теплоходную экскурсию. Вы увидите Рюриково городище, Свято-Юрьев монастырь и озеро Ильмень, — скороговоркой выпалила она, а потом ощерилась в улыбке. — А если будете хорошо себя вести и не отставать, то я по секрету расскажу вам, где здесь вкуснее всего готовят котлеты из судака.

По толпе экскурсантов пронесся одобрительный гул. Моя дочь поморщилась и толкнула Вадика в плечо: «Давай скажем, что хотим в Мак».

Мария гордо взметнула руку с зонтиком и устремилась на улицу — настоящая воинственная валькирия.

Печатая шаги по мокрой булыжной мостовой, она рассказывала о Рюрике, вольной республике и о первых зачатках демократии, которые были безжалостно задушены московским царем. И хотя никаких прямых аналогий она не проводила, на лице ее мелькала многозначительная усмешка человека, привыкшего выражаться эзоповым языком.

Пока все фотографировались на одной из обзорных площадок, Мария курила и, весело щурясь, разговаривала с кем-то по телефону. Я отчего-то была уверена, что с девушкой. И даже живо представила, как она обнимает молодую рыжеволосую красотку. Почему именно рыжую, я так и не поняла, но такова была прихоть моего воображения. Мария расхохоталась и затушила сигарету о край урны. С мужчиной валькирия определенно не сочеталась. Интересно, если я права, значит ли это, что вместе с проснувшимся влечением к женщине во мне заработал гей-радар. И я научилась как Аллен улавливать лесбийский вайб и сапфические флюиды.

Стоило только подумать о ней, и у меня тут же тоскливо засосало под ложечкой. С покорностью наркомана, перевязывающего руку жгутом перед тем как ширнуться, я вытащила из кармана телефон. Проклятые галочки по-прежнему оставались серыми. Что ж. Уже из чисто спортивного интереса отправила селфи на фоне каменной башни и приписала:

«Есть башня, есть девица. Сидит в башне, томится))»

И вдруг галочки из серых стали ярко-голубыми.

— Мама! — закричала Женя, стоя возле лестницы. Настя и Вадик уже шли по ступенькам вниз следом за остальными. — Пошли! Мы сейчас отстанем! Ну что ты там застряла?

— Иду, — я спрятала телефон в карман, так и не дождавшись ответа, и побежала догонять свою дочь.

В знаменитом Софийском соборе было полутемно, сыро и не ловил интернет. От плоских ликов святых веяло усталостью, а от стен тиной и застоялой водой.

Мария вдохновленно рассказывала о знаменитой иконе святой Богородицы, а я, глядя на печальное женское лицо, подумала, что наверняка у меня сейчас такое же.

— Намоленное место, — благоговейно прошептала худощавая, дорого одетая женщина в черной косынке своей спутнице, накинувшей на голову шелковый платок с экзотическим рисунком.

— Просто космос, — согласилась та. — У меня даже зуб будто теперь меньше болеть стал.

Мы с Настей переглянулись, я деланно сдвинула брови, а она низко склонила голову и мелко затряслась. В школе за такое поведение нас постоянно выгоняли с уроков.

В этот момент Вадик тихо заныл, что хочет в туалет, и мы поспешно отправились на поиски заветной таблички. Когда мы вернулись, группа уже стояла на улице.

— Птичку видите? В-о-он там. — Мария ткнула розовым зонтом в небо, и все как по команде задрали головы. — По легенде, в шестнадцатом веке голубь, присев на крест на колокольне, так впечатлился, наблюдая за зверствами, которые творили с новгородскими диссидентами опричники Ивана Грозного, что окаменел навеки. И день, когда он взлетит, станет последним днем Новгорода, — зловещим голосом закончила свой рассказ Мария. Вадик испуганно прижался к Насте. — А сейчас мы отправляемся на набережную, — деловито шурша болоньей, сказала гид. — К слову, во время той самой знаменитой новгородской резни вода в Волхове на протяжении нескольких дней оставалась багрового цвета от людской крови.

— Боже мой, да ну зачем такие ужасы рассказывать? — прошептала мне Настя. — Тут же дети. Вадику и так по ночам кошмары снятся.

— Из песни слов не выкинешь, — мрачно пробормотала я, глядя на свинцово-черные тучи, нависающие над глухими крепостными стенами. Мне виделись отрубленные головы на пиках и виселицы. Похоже, я недалеко ушла от Вадика.

 — Зато Грозный Казань взял и Сибирь присоединил, — пожилой мужчина в черной кожаной куртке и кепкевосьмиклинке нагнал экскурсоводшу. — А то что смуту подавил, так молодец, за государственность боролся. Если все решат, что можно делать что хочешь, то что это будет?

— И что будет? — насмешливо спросила та.

— Ничего хорошего. Раздербанят на части, вон, как в девяностых. А коршуны-то сразу на легкую добычу слетаются, — мужик досадливо крякнул, махнул рукой и пошел вперед четким строевым шагом бывшего военного.

— Я хочу колы, — сказал Вадик.

— И я, — подключилась Женя.

— Хватит, — шикнула я. — Не для того Грозный земли отвоевывал, чтобы вы сейчас вражеские напитки распивали.

Я заметила, что экскурсовод, искоса взглянув на меня, улыбнулась.

— На теплоходе есть бар с напитками, там и чипсы можно купить, — пообещала она. Наши отпрыски сразу повеселели и зашагали бодрее.

Когда мы остановились на перекрестке, пережидая красный свет, я наконец смогла вытащить из кармана телефон.

«Зачем ты мне пишешь?»

Кровь прилила к голове и застучала в висках. Мобильный чуть не выскользнул из моментально ставшей влажной ладони.

Снова открыть ватсап я смогла только после отправки теплохода. Настя с детьми и еще пара человек расселись наверху — снимать видео. А я вместе с гидом и остальными спустилась на крытую палубу. В запыленном окне медленно проплывали скрывающиеся в кронах деревьев дома и церкви. Я склонилась над экраном, пытаясь придумать достойный ответ. Хотя, наверное, правильнее было бы и вовсе не отвечать.

«А не надо?» — спросила я.

На этот раз она отреагировала молниеносно, будто, сидя в засаде, ожидала моего ответа.

«Не вижу смысла».

«Ок.» — поставив точку, я продолжала смотреть на экран.

«Аллен печатает…» надолго застряло в строке состояния. Иногда надпись исчезала, как будто она прекращала набирать текст, а потом снова появлялась. Я гипнотизировала глазами экран, слыша, как бьется мое сердце.

— Рюриково городище… остатки неолитической стоянки… Рерих писал… церковь Благовещения, — до меня долетали обрывки фраз. Марья Афанасьевна без остановки грузила засыпающих под шум мотора туристов.

«Аллен печатает…»

Я вжалась в пластиковое сиденье. Интересно, что еще она собирается мне написать? Мне отчаянно хотелось зажмуриться или вообще заблокировать ее, чтобы она не успела причинить мне боль.

Вдруг надпись исчезла. А еще через несколько мгновений Аллен и вовсе вышла из сети.

— Ну и похуй, — произнесла я тихо. Руки мои дрожали, как будто все это время я держала в руке не телефон, а гантель весом в десять кило.

Меня трясло от гнева и обиды. С чего она взяла, что со мной можно так по-хамски себя вести?

Чтобы отвлечься, я заставила себя прислушаться к тому, что говорила гид. Но это было практически невозможно. Слова превращались в белый шум, я бесконечно прокручивала в голове короткий диалог и думала, что могла ответить гораздо хлеще. Впрочем, написать еще что-то после «Ок.» — это все равно что, гордо хлопнув дверью, выйти из комнаты, а через минуту вернуться.

Телефон чуть вздрогнул от входящего, и мое сердце тоже трепыхнулось в груди, как раненый птенец.

Вася заботливо спрашивал, как у меня дела. Вовремя, блять. Собрав волю в кулак, я написала: «Все отлично» и послала ему и брату несколько снимков с церквями во всех ракурсах. Николяша восторженно отреагировал тремя эмодзи пальца, поднятого вверх. А Вася прислал смайлик с глазами-сердечками и следом гифку со стриптизершей в монашеском облачении. Я улыбнулась — временами Вася был забавным. Неоспоримое достоинство, как и умелые руки. Однако ничто в нем не вызывало у меня тот самый долбаный сердечный трепет.

— А теперь давайте просто полюбуемся видом, — слегка охрипший голос Марии начинал действовать на меня как легкое седативное, может, от того, что она излучала спокойную уверенность. Ту самую, которая свойственна женщинам ее возраста, все уже понявшим про людей, про жизнь и про любовь. — Посмотрите, какая тихая проникновенная красота нас окружает. Синеют дали, темнеет Ильмень, белеют храмы, все как на блюдечке за золотым яблочком — так описывает этот пейзаж Рерих, посвятивший Новгороду немало картин.

Пока она говорила, неизвестно откуда взявшаяся в моем воображении рыжеволосая девица льнула к ней, заглядывая в лицо. И Мария, снисходительно улыбаясь, потрепала ее по щеке, а потом начала раздевать…

Я прикрыла глаза, вспоминая пальцы, властно надавливающие на мой затылок, не позволяя отстраниться, и тонкий вишневый аромат губ, медленно и нежно касающихся моей кожи чуть ниже мочки уха. Что если это больше никогда со мной не повторится?

Настя с детьми спустились наконец с верхней палубы. Видимо, я не успела стереть со своего лица выражение глубокой печали, потому что она тут же нахмурилась и тихо спросила:

— Что-то произошло?

— Да так… — я неопределенно качнула головой. Врать, что все в порядке, было абсолютно бессмысленно, она слишком хорошо меня знала, чтобы поверить. — С Васей поругалась.

Слова гладко стекли с моего языка, оставляя кислый привкус бессовестной лжи.

— Из-за чего? — Настя подалась ко мне ближе, жарко налегла плечом на мое плечо и вся обратилась в слух.

— Потом, — я кивнула на Женю с Вадиком, занявших сиденья перед нами.

— Ладно, — она ласково похлопала меня ладонью по колену. От этого участливого жеста меня охватило стыдливое раскаяние.

***

После речной прогулки Мария отвела нас в кафе аутентичной новгородской кухни. На щите, прикрепленном к фасаду, славянской вязью было выведено: «Котлеты из судака», «Деликатесы из дичи», «Медовое из липы», «Здоровое из брусники» и так далее.

Внутри нас ждали зарезервированные столики и официанты, наряженные в косоворотки и картузы.

Заказ принесли молниеносно. Шпакова с аппетитом принялась уплетать котлеты, а я к своему салату почти не притронулась.

— Стопудово, она у них на проценте, — Настя кивнула на Марию, которая смеясь болтала с парнем, сидящим на кассе, как с добрым знакомым. — И ценник тут недешевый, надо сказать. Может, мы бы сами покрутились, нашли что-то получше.

— В Мак надо было идти, — угрюмо сказала Женя, возя по тарелке блин.

— Ага, — подтвердил Вадик, жуя котлету.

— Начина-ается, — Настя любовно поправила сыну воротник. — Ешь давай, не болтай, а то подавишься. На вон тебе, «Здоровое из брусники», а то все кола, кола…

Она подвинула ему стакан с багровым морсом. «Как река Волхов после резни», — подумала я.

Женя достала из кармана телефон.

— Мам, я пойду там сфоткаюсь, — она махнула рукой на чучело огромного бурого медведя, стоящего на задних лапах у входа.

— Давай, — сказала я и тут же подумала, что могла бы послать селфи с этим облезлым чудовищем и приписать что-нибудь смешное: «Новгородский Teddy bear», например. Если бы не это безжалостное «Не вижу смысла», изза которого все внутри у меня сжималось от негодования.

— Ты чего не ешь почти? — озабоченно спросила Настя. — Что он тебе сказал, этот дебил?

— Да ничего такого… просто злится, что я уехала не с ним, — по вопросительному взгляду я поняла, что требуются цитаты. — Спрашивает, не нашла ли я себе какого-нибудь мачо из Рязани.

«Бедный Вася», — подумала я.

— Вау! — Настя приподняла бровь. — А ты не говорила, что он такой…

— Да пошел он, — я поднесла к губам кружку со сбитнем и вдохнула запах корицы.

— Ой, да брось ты. Нашла из-за чего расстраиваться. Ты же знаешь, как у мужиков. Пива выпил и решил в Отелло поиграть. Помнишь, как Макс на тридцатилетии у Вовки Кочана меня к его брату приревновал?

— Конечно, — радостно подхватила я, понимая, что сейчас мы отвлечемся на воспоминания об этом вечере и плавно перейдем к обсуждению жены Кочана, которую мы обе терпеть не могли, а потом и его любовницы, работающей вместе с Кочаном в Сбере. К последней, которую он иногда приводил на наши посиделки, мы относились нейтрально. Хотя и осуждали ее за ранний ботокс — как четко сформулировала Настя: «В двадцать восемь надуваться — это хамство».

Я была права — нас унесло течением разговора далеко от Васи, а потом и вовсе перебила валькирия, раскрасневшаяся то ли от еды, то ли от сбитня, в котором был немалый градус. Поднявшись со стула, она громогласно объявила, что завтра утром мы отправимся в музей деревянного зодчества, и сразу после поедем в Старую Руссу.

— А сейчас вы можете самостоятельно прогуляться по вечернему городу. Здесь есть неплохой уличный театр, типа цирка «дю Солей», если кому-то нравится файер-шоу, стоит сходить.

На лице Марии не было даже признака усталости, но я представила себе, как она возвращается в гостиницу, падает на кровать и слабым томным голосом жалуется по телефону своей рыжей любовнице, что у нее совсем нет сил. И та жалеет ее и обещает при встрече сделать целебный массаж.

Пока я воображала себе все это, ее уже обступили, задавая вопросы.

— Не знаю, внуки мои были в восторге и мужу понравилось, — улыбаясь, ответила она кому-то, разрушая все мои фантазии точно карточный домик.

***

Небо к вечеру окончательно прояснилось и на нем загорелся потрясающе красивый закат. По дороге в номер Настя и Женя беспрестанно наводили камеры телефонов на пламенеющее над куполами зарево. Я вымученно улыбалась, реагируя на их восторженные возгласы, и старалась не думать о Аллен .

— Офигенно, — воскликнула Настя, снимая силуэт Кремля в лучах заходящего солнца. — Вот мы смеемся, но все-таки есть у этих мест мощная энергетика. Читала про эгрегоры?

— Ага, — мрачно сказала я. — Тут каждый кирпич пропитан кровью. Мы сейчас по костям ходим.

— Да ну тебя, — Настя шутливо отмахнулась. — Вечно ты со своим цинизмом. Ни во что не веришь.

— А зачем? — я усмехнулась. — Это самообман.

— Ну знаешь, пусть и так. Зато хоть какой-то сдерживающий фактор. А без веры люди в зверей превращаются. Или в гомиков, — добавила она, понизив голос, и рассмеялась.

Я не улыбаясь спросила:

— А чем тебе геи не угодили?

— Мне? — на секунду она будто растерялась, но тут же пришла в себя и нахмурила лоб. — Да всем. Тебе хорошо, у тебя дочь, а у меня пацаны. Я все время трясусь, вдруг к моему Вадику какой-нибудь урод на улице пристанет. Типа, давай мальчик, я тебе чупа-чупс куплю, пойдем ко мне домой, у меня игра есть классная. Ты что, не читаешь вообще новости? Знаешь, сколько таких случаев?

— Это не геи, а педофилы.

В седьмом классе Настя выкрасила волосы и ногти в жгуче черный цвет. Тогда это считалось невиданным проявлением нон-конформизма. Ее даже исключили на неделю из школы, а мать — женщина суровая и скорая на расправу, отлупила до кровоподтеков на заднице. В школе Настя вообще слыла «неформалкой». Но с тех пор прошло слишком много времени — годы, окружающие и вечно работающий в ее доме телевизор все исправили.

— Ай, да все одно к одному — извращенцы, — она брезгливо скривилась и тут же прикрикнула на Вадика как раз в эту минуту пытающегося вскарабкаться на высокий постамент одного из памятников. — Вадя! Слезь немедленно! Голову себе разбить хочешь?

— Мам, я мороженое хочу-у, — Женя, явно заразившись от Вадика, тоже теперь не говорила, а ныла.

Купив детям мороженое, мы наконец добрели до гостиницы.

Все собрались в Настином номере. Женька улеглась рядом с Вадиком. Оба уткнулись в планшеты, радостно погружаясь в виртуальный мир. А я, усевшись на кровать, на автомате проверила телефон.

Вася прислал очередной ролик и спросил: «Как там Великий Новгород, и вправду велик)))?» «Уже весь обошли))», — ответила я и послала ему свой снимок на фоне городской панорамы. «Хороша, — отреагировал он. — Жду не дождусь, когда вернешься».

Не от него я ждала этих слов, ну да ладно. Я послала ему жизнерадостный смайлик и спросила у Насти:

— Выпить не хочешь?

Настя выкладывала в сеть фото с гордым видом охотника, демонстрирующего свои трофеи.

— Можно, — она оторвалась от мобильного и строго посмотрела на Вадика.

— В десять отбой.

— Угу, — сказал он, уставившись в планшет.

***

Мы решили не заморачиваться и спустились в гостиничный бар. Свободных столиков там не обнаружилось и поэтому пока пришлось сесть у барной стойки. Веснушчатый парень в черной рубашке и красном галстуке спросил, что мы будем пить. После нескольких глотков «Лонг-Айленда» мне захотелось пожаловаться ему на жизнь, как это делают в кино.

В баре играл легкий джаз. Я почти допила «Лонг-Айленд», а Настя все еще посасывала свою «Голубую Лагуну». Украшенные дольками лимона и зонтиками коктейли она сразу выложила в сториз, заодно продемонстрировав всем свежий маникюр за три тысячи, который сделала перед отъездом. «У меня все будет сегодня гармонично — вначале красивые церкви, потом красивое бухлишко и охуенные ноготочки», — заявила она довольно. И я ощутила зависть к ее умению все упрощать и радоваться мелочам.

 К стойке, отряхивая зонтик, подошла рыжеволосая девушка, похожая на ту, что была в моих сегодняшних фантазиях, и заказала водки. Воображение снова разыгралось — замужняя Мария вполне могла крутить роман на стороне. И любовница тайно сопровождала ее в каждой поездке.

— У окна место освободилось. Пересядем? — предложила Настя.

— Давай. Ты иди занимай, а я еще закажу.

— Ого! — она удивленно приподняла бровь. — Кто-то сегодня решил пойти вразнос. Смотри, Стеффи, я тебя не дотащу, если что.

— Когда это ты меня тащила? — возмутилась я. — Это я тебя домой с выпускного вела, а ты «Бедную овечку» горланила.

— Ой, все, — весело сказала Настя и ринулась занимать столик.

Я принесла коктейли и посмотрела на свечу, горящую в стакане. Дрожащий язычок пламени отбрасывал на стол уютный оранжевый свет.

Вопреки моему желанию, в памяти всплыли воспоминания. Совсем недавно, всего два месяца назад, мы с Аллен  тоже сидели в баре. Решили отметить начало отпуска. Ливень хлынул как раз, когда я припарковалась на стоянке. У нас не было зонтов, и мы побежали к двери, хохоча отчего-то как сумасшедшие. Как только мы вошли, Аллен сразу же заметила свободный столик у окна и потянула меня к нему. В баре было тепло, и тоже горели свечи в стаканчиках. Я смотрела, как за стеклом расплываются силуэты прохожих, и чувствовала себя невероятно счастливой. Можно сказать, окрыленной. Как будто впереди у меня был не обычный отпуск, а захватывающие приключения. И когда официант принес заказанный Аллен  «Реми Мартен», я первая подняла бокал:

— За лето. Cheers!

— Cheers. Неужели устала от вечной зимы? — насмешливо спросила она. — Не верю.

— Кто бы говорил, — сказала я. — Не ты ли ныла, что тебе мало солнца.

— Да уж. Всегда считала, акклиматизация — это выдумки, но что-то меня ваши холода подкосили, — она виновато улыбнулась. — И теперь я, увы, знаю все ваши городские сплетни и новости из мира криминала. Бабки в очередях в поликлинике информативнее любого блогера.

— Видишь, как хорошо. Сразу окунулась в местные реалии. Сколько раз уже пожалела, что переехала? Честно.

— Пока нисколько, — Аллен усмехнулась. — У меня не было никаких иллюзий. Это был сознательный выбор. Глубокая провинция, суровая природа, незнакомые лица. Главное, подальше от гребаного мегаполиса.

— Брошу все и уеду в Сибирь, — процитировала я. — Прямо как Ихменев в «Униженных и оскорбленных».

— Не читала, — она картинно прикрыла рот ладонью. — Ой. Сейчас я сделаю страшное признание. Я не люблю Достоевского. И вообще русскую классику. Ты теперь не будешь со мной дружить? — спросила она наигранно жалобным голосом и посмотрела на меня исподлобья.

— Человеку, который читал Байрона в оригинале, простительно, — я улыбнулась.

Она как-то обмолвилась, что вела курс английской поэзии в одном из московских университетов.

— Байрон… — по лицу ее пробежала тень, хотя, возможно, мне показалось. — Байрон это в прошлом. Сейчас у нас Хариэтт Слимз. Или как там ее?

Роман Слимз «Горький мед» был вторым нашим совместным проектом и источником всяческих приколов — автор обожала странные метафоры, то сравнивая силуэт с заостренным ножом, то беспокойство с мухами в свинарнике.

— Да, — я откинулась на спинку стула и невольно задержала взгляд на ее груди, очертания которой до неприличия отчетливо проступали под мокрой блузкой. — Хариэтт. Я все жду, когда уже герои перестанут говорить о своих душевных травмах и переспят наконец. Пятнадцать глав подряд она переливает из пустого в порожнее.

— Погоди, ты еще взвоешь, когда секс начнется, — Аллен засмеялась, а я почему-то в этот момент подумала, что, наверное, мужчины от нее без ума. Если ее обаяние действует даже на меня… — Заранее готовься к тому, что мне не хватит цензурных слов для перевода.

— Не скромничай, я видела, как ты переводила такие сцены в предыдущем романе. Very hot!

Я состроила шутливую мину, чтобы она, не дай бог, не догадалась, как взбудоражена я была, когда читала ее перевод. И как меня шокировало это совершенно необъяснимое возбуждение, которое я неожиданно испытала, дойдя до описаний, которые обычно не вызывали у меня никаких эмоций кроме скуки.

— Ты сейчас так приятно пощекотала мое эго, — Аллен подняла бокал. — Ну, тогда давай за горячий секс, — в ее глазах блеснули лукавые искры.

— Ага, фееричные оргазмы и неземное наслаждение, — я выпила, и, чувствуя, как стремительно пьянею, добавила. — Смешно, конечно. У всех авторш одно и то же — у героинь в мозгу взрываются фейерверки, стоит только мужчине дотронуться.

— Да? — она посмотрела на меня с любопытством. — У тебя иначе?

— В смысле? — опешила я.

— В смысле, в твоей жизни не было разве фееричного оргазма? — губы ее растянулись в хмельной улыбке.

— Видимо, нет, — сказала я после короткой паузы, и вдруг поняла, как забавно это выглядит: я серьезная, сижу тут с пустым бокалом в руке и откровенничаю о своем унылом сексуальном опыте. К горлу подступил смех и, не выдержав, я расхохоталась. Аллен тоже начала смеяться. Мы смеялись так громко, что на нас уже начали оглядываться. А потом она вдруг наклонилась ко мне и совершенно серьезно сказала:

— Возможно, тебе просто не везло с партнерами. Мне кажется, ты очень чувственная.

И в этот момент я ощутила, как по моему затылку пробежали сладкие мурашки.

— А тебе повезло? — спросила я, злясь от того, что мой взгляд как магнитом тянет к ее груди.

— В плане секса, да, — спокойно ответила Аллен, не отводя взгляда. — А в остальном не очень.

По ее интонации и по тому, каким холодным сразу стал ее взгляд, я почувствовала, что она не хочет больше это обсуждать. Поэтому ограничилась коротким: «Понимаю», и заговорила о другом. Разумеется, в тот вечер я думала, что речь шла о мужчине.

    ***

Когда мы вернулись из бара, дети спали как убитые. Я хотела разбудить Женьку, чтобы отвести к нам в номер, но Настя шикнула на меня:

— Оставь ребенка в покое. Я с тобой лягу.

Она явилась, когда я уже сходила в душ, переоделась в пижаму и с мрачной досадой перечитывала чат с Аллен . Как раз дошла до памятной даты — двадцать первое июля. В этот день все бесповоротно изменилось.

— Я сейчас чего-то вспомнила, как в лагере к нам пацаны после отбоя приходили, и мы до утра в карты играли, — Шпакова открыла принесенную косметичку, вытащила маленькую баночку и принялась мазать лицо кремом. — И как Костя — вожатый нас палил. Ой, Лия… — она прыснула. — Ты помнишь Костю?

— Да как можно его позабыть? Ты же о нем безостановочно тогда говорила. Ах, посмотри, какие у него красивые зеленые глаза, какой мужественный подбородок, аккуратные уши.

— В восьмом классе я была глупой, — улыбаясь, Настя продолжала массировать свое румяное круглое лицо, ее карие глаза оживленно блестели и она явно была настроена на долгий задушевный разговор до петухов. — И еще не знала, что не в ушах счастье.

— На свете счастья нет, но есть покой и воля, — меланхолично произнесла я и неохотно отложила телефон на тумбочку. Сеанс мазохизма прервался на самом интересном.

Настя, проследив за мной взглядом, тут же спросила:

— Чего там Отелло твой? Помирились?

— Ну так… — я решила сохранить неопределенность. Чем же еще четыре дня оправдывать свою кислую физиономию, как не переживаниями из-за Васи?

Закрыв баночку, Настя положила ее в косметичку.

— Скажи Коле, пусть он ему мозги вставит на место. Это же его дружбан.

— Коля? — я фыркнула. — Ему бы самому кто вставил. У них с Оксаной реально кукушка едет.

— А мне ее жаль. Мучается баба, — с сочувствием произнесла Настя. — Сколько уже… десять лет? Ребеночка вымаливает и вымаливает. И все без толку. Вот никакой справедливости. Не гулящая, муж прекрасный, и не дает ей бог, а всякие прости-господи аборт за абортом делают.

— Ей не молиться надо, а лечиться, — в отличие от Насти я не испытывала к своей невестке ни капли сострадания. — Деньги у них есть, уже сто раз могли сделать ЭКО, но, упс, батюшка благословления не дает.

Настя вздохнула.

— Деньги, деньги… Ване за второй курс оплату подняли. И за квартиру. Говорила тебе?

— Нет. Намного?

— Прилично. За квартиру теперь плюс пять.

Настин старший сын учился в Новосибирске на манагера. Она постоянно моталась к нему с продуктами, стряпней и упаковками презервативов, поскольку Ванька, по ее словам, превратился в настоящего кобеля — «каждый раз другая там сидит, я уж и имен их не спрашиваю». Впрочем, Настю это радовало. «Не надо ему пока никаких постоянных. И всех этих любовей-морковей. А то, не дай бог, будет как у нас с Максом: сами еще дети, а уже с лялькой».

— Вернемся, пойду Иноземцева убалтывать, может, добавит часов, — задумчиво произнесла Настя.

— В смысле? У Дуэль  заберет? — вырвалось у меня.

— Ну а чо? — усмехнулась она. — С голоду не помрет. Все равно студенты от нее ко мне бегут. Требования поумерила бы, коза драная, не то с такими методами ей скоро учить некого будет.

В конце года у Аллен произошел конфликт с несколькими закоренелыми прогульщиками, она отказалась принимать у них зачет, и эти красавцы, написав заявление, перешли в Настину подгруппу.

— Они же никакие, Настя. Перешли, потому что знали, что ты им по доброте «тройки» нарисуешь.

— Я не рисовала ничего, — Настя гордо распрямила плечи. — Все у меня получают оценки заслуженно. Просто я подход умею найти к каждому, а она с людьми через губу разговаривает! Звезда, блин, столичная!

— Не преувеличивай, — вяло возразила я. Защищать Аллен  перед ней не имело никакого смысла. Во-первых, Настя была не так уж и неправа. А во-вторых, я по опыту знала, что лучше дать ей выговориться.

— Блин, чую, она из Москвы не просто так съебалась, — Настя завела любимую песню. — Неужели ничего тебе не рассказывала? Вы же типа, подружки, — язвительно произнесла она. — Давай колись. Не бойся, я никому не расскажу. Ты же меня знаешь.

— Ничего, — отрезала я. — Ты уже сто раз спрашивала. Ничего я про нее не знаю и знать не хочу! — на мгновение я потеряла над собой контроль, накопившееся за день раздражение вырвалось из меня как пробка из бутылки с шампанским. Достаточно было слегка встряхнуть.

— Узбагойся, Стеффи, — прогнусавила Настя. — Ты чего истеришь? Подумаешь, спросила… мне, может, вообще интересно, что ты в ней такого нашла, кроме завышенного ЧСВ. Какие такие супер достоинства.

Мне невыносимо захотелось ответить: «Сиськи у нее клевые», и посмотреть на Настино лицо.

— Извини. Просто устала… и… короче, я не собираюсь обсуждать ее с тобой. Как и тебя с ней. У вас там свои разборки. Меня они не касаются. Давай спать уже, — я демонстративно заерзала на кровати, укладываясь поудобнее, и закуталась в одеяло.

Настя произнесла свое любимое «Ой, все», и уже через пять минут начала тихо похрапывать, а я все никак не могла уснуть. Из-за ее вопросов в моей голове закружился новый вихрь беспокойных мыслей. Тогда на озере я была слишком ошарашена новостью и так и не успела узнать: почему она решила расстаться именно год назад? Что-то же ее подтолкнуло?

 Настя вдруг всхрапнула — как будто кто-то рядом завел мотоцикл. И как Макс с ней спит? Я перевернулась на другой бок и накрыла ухо подушкой. Может быть, муж этой Лизы узнал про их роман? Может, он психопат, который теперь преследует ее и угрожает физической расправой? Я представила себе маньяка в кожаной маске, врывающегося в наш колледж с бензопилой. Все это, конечно, были глупости, но сон окончательно слетел.

Я взяла телефон и начала читать чат с того места, где остановилась. Двадцать первого июля.

Я хорошо помнила, как в этот день вернулась с дачи, где под руководством мамы отрабатывала ежегодную барщину в огороде и мучилась от отсутствия нормальной связи.

В гуглдоках меня ждали целых три главы с переводом от Аллен. Под бокал каберне и Филипа Гласса я начала редактировать.

Не прошло и получаса, как она написала мне в ватсапе: «Ой, кто вернулся!)» и прислала танцующее эмодзи.

У меня немного закружилась голова, то ли от жары, то ли от вина, то ли от ее реакции.

«Если хочешь, приходи на ужин», — написала я и добавила: «Часа через полтора».

Из еды у меня были только дачные трофеи — три кило огурцов с пупырышками и охапка «ботвы» — петрушка, кориандр, укроп. За остальным нужно было смотаться в магазин.

«Заметано», — ответила Аллен и пришла через час с бутылкой «Реми Мартена» и небольшим тортиком.

— Сорри, — она весело смотрела на меня, и на губах ее играла легкая улыбка. — Голод выгнал меня из дома раньше, — она глубоко втянула носом воздух. — М-м-м, какой запах… Вау, ты классно загорела!

Она провела пальцем по моему оголенному плечу. Невинное прикосновение неожиданно спровоцировало волну мурашек от затылка вдоль позвоночника и необъяснимое чувство стыда за это ощущение.

— Колхозный солярий, — забирая у нее бутылку и торт, я отступила на шаг. — Придется потерпеть. Я все еще в процессе. Лук и чеснок нарежешь?

— Да я и тушу мамонта сейчас легко разделаю, — улыбка продолжала сиять на ее лице — кажется, мы обе были необычайно воодушевлены и даже немного взвинчены. Как будто не виделись год, а не две недели.

Мы прошли на кухню, и Аллен тут же встала к «станку».

Молниеносно справившись с луком и чесноком, она принялась крошить перец, орудуя ножом как заправский шеф-повар. Я даже на некоторое время застыла, любуясь тем, с какой точностью лезвие рассекает сочную мякоть, превращая ее в тонкие аккуратные полоски.

— Британские ученые считают, что совместное приготовление пищи укрепляет отношения между супругами, — сказала Аллен со смешком в голосе, соскребая с разделочной доски мелко нарезанные сладкие перцы в сковородку с фаршем.

— Да ты что, — с сарказмом ответила я и подлила туда воды. — Знала бы раньше, сохранила бы брак.

— Жалеешь, что развелась?

— Нет, конечно, — я перемешала фарш и накрыла его крышкой, уменьшив огонь. — Скорее жалею, что десять лет жизни напрасно потратила.

— Ну зачем же так? Наверняка, за эти годы было и что-то хорошее, — произнесла Аллен скучающим тоном. Тем самым, которым произносят принятые банальности, не слишком веря в них.

Я включила духовку.

— Сколько ни пыталась вспомнить, не получалось… ни особо хорошего, ни особо плохого. Одна сплошная серая полоса. Как во время обрыва трансляции на телеканале.

Это не было преувеличением. Всякий раз, когда я думала о своем браке, перед глазами всплывала Димина спина, обтянутая серой футболкой с надписью «CentrOne. Go к нам» — мерч от компании, в которой он работал. Обычно это было первое, что я видела, входя в комнату. Он сидел за компом, работал, играл, смотрел свои любимые корейские сериалы. Мы почти ни о чем не разговаривали, только о быте. Купила, принес, иди ужинать, надо Женю забрать с танцев, вечером идем к маме. Может, это было моей виной, леностью души, надо было подстроиться, научиться жить его интересами. Ходить с ним на футбол, как Настя с Максимом, или вместе смотреть дорамы. Или продолжать имитировать оргазм. Я перестала притворяться после родов. Надоело.

Впрочем, Дима не особо парился. Это первые несколько лет он пытался играть в камасутру. А потом, заметив отсутствие энтузиазма с моей стороны, забил. Пару раз в неделю быстро, по-кроличьи, делал свое дело, поворачивался на другой бок и засыпал.

— Но ты же любила его, когда замуж выходила?

Сняв крышку, я снова принялась помешивать фарш.

— Ну, любовь — это громко сказано… Дима был на три года старше меня, он заканчивал магистратуру и параллельно работал в айти-компании. Он казался мне невероятно умным и целеустремленным. Говорил, что я ему очень нравлюсь, красиво ухаживал. И я решила: «Почему бы и нет?» Все равно пора уже. Да, я не была в него влюблена, но он был мне симпатичен, и я начала с ним встречаться. В итоге залетела по неосторожности, и Дима сделал мне предложение.

Я стояла к ней спиной и не видела ее лица, слышала только ритмичный стук ножа по доске.

— Аборт я делать не хотела. Да и в принципе, я все равно когда-нибудь вышла бы замуж. Так что я согласилась.

Стук прекратился и я обернулась.

— Я закончила, — удовлетворенно произнесла Аллен, положила нож в раковину и уселась, устало откинувшись на спинку стула. Мне показалось, что я утомила ее своей болтовней.

— Супер, — я подняла большой палец, демонстрируя одобрение. — В общем, классический брак по залету. Ничего интересного, обыч…

Аллен не дала мне закончить мысль.

— Все, что касается тебя, мне интересно! Очень.

Она произнесла это серьезно, даже сердито, и я сразу поверила в ее искренность, и при этом ощутила странное волнение.

— Чуть не забыла, — достав из шкафчика пакет с приправой «Прованские травы», я вытерла лоб, который неожиданно покрылся испариной, тыльной стороной ладони.

— И почему же ты решила развестись? — спросила она.

— Счастливая случайность, — я усмехнулась. — Дима познакомился в командировке с женщиной, переспал с ней, вернулся и честно рассказал мне об этом. А я подала на развод.

— И он был не против?

— Ну, для приличия поуговаривал. Просил прощения. Короче, вроде как пытался сохранить семью. Но я твердо решила, что жить с ним больше не хочу. Может, если бы любила — простила бы. А так, ну нафиг. Противно.

— Ты как-то говорила, что он сейчас в Иркутске…

— Да. Делить он ничего не стал — оставил нам квартиру, ну и вместе с ней ипотеку, и сразу после развода уехал к той самой женщине. Кстати, у них мальчик родился несколько месяцев назад — Андрюша. Женя мне фото показала, говорит: «Вот папин сын», братом его пока так и не назвала.

— Она тяжело перенесла развод?

— Расстроилась, конечно. Плакала первое время, когда Дима уехал, а потом привыкла, — смазывая листы лазаньи томатным соусом, я перекладывала их фаршем. — Вначале звонила ему часто, а сейчас месяцами о нем не вспоминает. Да у нее сейчас такой возраст наступил — ей ни до кого. Свои подростковые проблемы в фокусе.

Мама моя зато до сих пор не может смириться, что я вот так за здорово живешь отпустила мужа к другой.

Утопив лазанью в сугробе тертого пармезана, я засунула ее в духовку.

— Все ты правильно сделала. Никогда никого кроме себя слушать не надо. И вообще у тебя еще все впереди.

— Ну, вообще-то у меня…

Я запнулась. Почему-то мне никогда не хотелось рассказывать ей про Васю. Не то чтобы я сознательно утаивала его от нее, но что-то до сих пор мешало рассказать о том, что у меня есть любовник. Может, просто не было подходящего момента. А может, я стеснялась его, как стеснялась подаренного мамой аляповатого сервиза, который, чтобы ее не обидеть, вынуждена была выставить в зале в стенке на всеобщее обозрение.

— Что у тебя? — спросила она с любопытством.

Отступать было некуда. Я сама терпеть не могла людей, которые начинают фразу, а потом обрывают себя на полуслове и произносят: «Ладно, неважно, не будем об этом».

— Есть один товарищ, мы иногда встречаемся…

Я выдержала паузу, ожидая, что ее лицо озарится понимающей одобрительной улыбкой — обычно именно так реагируют, когда одинокая женщина сообщает, что, оказывается, она не совсем одна.

— И что? — она оставалась серьезной, и даже краешки губ не дрогнули.

— Все вокруг считают, что он прекрасный вариант. Но я чувствую, что это не мое. Вообще мимо.

— Тогда зачем ты продолжаешь с ним встречаться?

Наконец в серых глазах замелькали насмешливые искры.

— Ну смотри, — сказала я спокойно. — Когда я прихожу на прием к гинекологу, он всегда спрашивает: «Половой жизнью живете?» И такое ощущение при этом, что если отвечу «Нет», он во мне разочаруется.

— А-ха-ха, — смех у нее был заливистым и звонким.

— Ладно, — сказала я, отчего-то раздражаясь, — я поняла. Очевидно, ты спала с мужиками только по огромной любви.

— Я? — Аллен усмехнулась. — Я с мужчинами не спала. И не собираюсь.

Первая мысль была — она что, девственница?! Но она ведь сама говорила про оргазм, и…

Губы мои непроизвольно скривились в идиотской недоверчивой полуулыбке.

— Ты предпочитаешь женщин?

— Бинго, — спокойно сказала Аллен и спросила: — Ты что-то имеешь против?

— Нет, конечно, — с жаром заверила ее я. — Мне абсолютно все равно. Просто странно…

— Странно что? — она уселась на табуретку и вытянула свои длинные ноги в голубых джинсах. — Что именно тебя сейчас удивило, Лия?

— Да не знаю я! Боже! Не смотри на меня так, будто экзамен принимаешь. Просто немного неожиданно.

— Конечно, не каждый день встречаешь живую лесбиянку, правда? — в глазах ее по-прежнему плескалась ирония.

— Хватит, — сердито сказала я. — Как ты хотела, чтобы я отреагировала на эту новость.

— Ладно, take it easy, — она кивнула и взяла со стола бутылку коньяка. — Давай выпьем. Я не раз совершала каминг аут, но в сибирской глубинке — впервые.

Только сейчас до меня дошло, что она нервничает. И это было очень трогательно и как-то непохоже на нее. Я поставила на стол бокалы и приоткрыла духовку. Из нее повалил густой ароматный пар. Взглянув на золотистую корочку, я сказала как можно более обыденным голосом: — Скоро будет готово.

— Лия. Не пытайся проявлять деликатность. Ты можешь честно сказать, что думаешь, — она заерзала на табуретке, словно ей не терпелось услышать мое мнение.

— Я все еще перевариваю, — сказала я, усаживаясь за стол.

— Выпей, — Аллен наполнила бокалы. — С этим быстрее пойдет.

Это было так себе идеей. После первого же глотка мысли мои стали терпкими, как коньяк. Невольно я представила себе, как Аллен целует женщину. И с каждым следующим глотком — эта воображаемая особа начинала все больше походить на меня.

Зазвенел таймер. Аллен встала, подошла к духовке и открыла ее.

— Ну вот и все, — сказано это было, скорее всего, о лазанье, хоть и прозвучало так, будто у нее с плеч наконец сняли тяжелую ношу.

— Мне все равно, с кем ты спишь, — сказала я, стараясь подавить нервную улыбку, в которой опять судорожно кривился мой рот. — Для меня это ничего не меняет. Абсолютно.

Это, конечно, было враньем. На самом деле, изменилось все. Судя по тому, как разгулялось мое воображение.

— Умница, — она подошла ближе. — Давай, корми меня поскорее, а то я опьянею и начну к тебе приставать.

Я громко рассмеялась, чтобы у нее не оставалось сомнений — я понимаю, что она шутит, и сквозь этот глупый натянутый смех произнесла:

 — А мне не страшно.

— Рисковая вы женщина, Лия Александровна, — она посмеивалась, вторя мне. Двусмысленность каждой фразы буквально витала в воздухе, пропитанном тягучим ароматом специй.

Я расставляла на столе тарелки и приборы, а она стояла совсем близко, и от этого мои движения становились порывистыми и неловкими.

— А ты удивлена?

— Нет, конечно, — Аллен отошла от меня и налила еще коньяка.

Интуитивно чувствуя, что ответ мне не понравится, я не решилась спросить «Почему?», и мячик улетел. Словесный пинг-понг оборвался и наступило неловкое молчание. Мы приступили к еде, и хотя у меня неожиданно пропал аппетит, я сосредоточенно поглощала лазанью, глядя в тарелку, лишь бы не сталкиваться с ней взглядом.

— И в каком возрасте ты поняла это про себя? — не выдержала я, когда тишина, сгустившись, сделалась невыносимой.

— М-м-м, — Аллен подняла глаза к потолку. — Наверное, с тринадцати. Был в девяностых такой французский сериал про женщину-комиссара полиции «Жюли Леско». Смотрела?

— Что-то смутно припоминаю… у нее там еще две дочери было?

— Да-да. И вот я по уши втрескалась в главную героиню. Спать ложилась, и все себе придумывала разные истории про нас с ней.

— А в реальной жизни тебе совсем не нравились мальчики?

Аллен усмехнулась.

— В реальной жизни в девятом классе появилась девочка Саша, с которой мы каждый день целовались за гаражами во дворе. Она была в меня романтично влюблена. Дарила мне цвето-очки-и, — протянула Аллен и отпила коньяк.

— А ты?

— А я любила Жюли Леско, но Саша мне тоже нравилась, у нее были очень нежные губы.

Я опустила глаза, и она рассмеялась.

— Извини за подробности. Кстати, мы с ней и сейчас дружим, она замуж вышла, сына родила, — Аллен замолчала, а потом подняла бокал. — Давай выпьем за нас. Давно хотела сказать, что очень рада, что в моей жизни появилась ты… — она на секунду прикрыла глаза ладонью, изображая притворное смущение, — …но стеснялась.

От ее слов у меня возникло приятное щекотное ощущение. Словно по моей шее невесомо провели легким перышком.

— Это взаимно, — я тоже подняла бокал и небрежно улыбнулась, стараясь не показывать, насколько сильно тронута сказанным.

— Жаль, мы уже на «ты», момент с брудершафтом упущен, — она поднесла бокал к губам, но при этом не сводила с меня своих серых глаз.

— Мы можем притвориться, что только сейчас переходим на «ты», — какая-то странная сила подталкивала меня произносить все эти слова и улыбаться, и склонять голову так, чтобы волосы падали мне на щеку. Я словила себя на мысли, что флиртую с ней так, как никогда и ни с кем до этого.

— Можем, — произнесла Аллен и выпила свой бокал до конца. Я проследила за ней взглядом, так и не притронувшись к своему. Она встала и легко коснулась губами моей щеки. — Мне нужно бежать. Приходи ко мне на день рождения в следующую субботу.

Она стремительно вышла в прихожую, а я, сбросив с себя оцепенение, возникшее у меня от этого мимолетного, совсем незначительного прикосновения, последовала за ней.

 — Спасибо! А кто еще будет?

— Никого больше, — Аллен взялась за ручку двери. — Только давай договоримся: ничего дарить не нужно. Окей?

— Разберемся, — я усмехнулась.

— Смотри мне, — погрозив пальцем, она вышла. А я отправилась в душ, чтобы избавиться от навязчивого томящего чувства тяжести внизу живота, которое в этот момент стало почти нестерпимым.