"Босяком - по траве" [Закончен]

Август

«He was the trembling excited sort of lover, whose crisis soon came, and was finished».

Он был дрожащим, взволнованным любовником. Быстро возбуждался и быстро кончал.

«Сделай из этого что-нибудь, умоляю)))», — приписала Аллен на полях и добавила сложенные в молитве ладони.

Могла бы и не умолять, ведь я получала деньги именно за то, что доводила текст до нужной кондиции. Хотя было очевидно, что Аллен отлично справилась бы и сама — чаще всего она сразу выдавала стилистически отточенный вариант, не требующий никакой редакции. Но она утверждала, что ей нужна помощь — у Маши вечно подгорали сроки.

Книжки в мягких розовых обложках со сверкающими золотом названиями разлетались как пирожки. «За мной нужен глаз да глаз, Маша боится, что я здесь одичаю и начну переводить «misbehave» как «барагозить», — шутила Аллен.

Я написала: «Весь трепеща он порывисто ласкал ее, но возбуждение его быстро иссякало». Как тебе такой вариант?»

С тех пор как мы ездили на озеро, прошло два дня. Аллен звонила вчера и позавчера и предлагала встретиться, но я, скрепя сердце, отказывалась, ссылаясь на всякие несуществующие домашние дела. Меня раздирали сомнения. Что если она решит вернуться к этой своей Лизе? Что если она все еще любит ее? Может, лучше остановиться, пока не поздно?

А сегодня утром позвонила Настя и сообщила, что нашла на S7 горящий тур с перелетом Великий Новогород — Старая Русса — Валдай по смешной цене.

— Отправление из Питера. Но как в том анекдоте, ложиться надо уже сейчас. Короче, для высокого сезона это, считай, бесплатно. Рейс в четыре утра. Поехали? Ты с Женькой, а я с Вадиком. Успеешь собраться?

 Я, почти не задумываясь, согласилась. Настя обрадовалась, попросила одолжить рюкзак: ее чемодан был слишком огромным для поездки на пять дней, и пообещала зайти за ним к двенадцати.

Это не было бегством — мне просто нужно было дистанцироваться. Как там у Есенина? «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянии».

Чтобы понять — готова ли я заняться сексом с женщиной, да еще и переживающей душевную драму, четырех тысяч километров должно хватить.

Встав из-за компьютера, я начала складывать приготовленные на диване вещи в чемодан. Надо было наконец написать Аллен , что я уезжаю. Но представляя себе ее реакцию, я никак не могла решиться. Она и так заметно нервничала — я чувствовала это по ее тону еще вчера, когда мы разговаривали.

Ватсап тихо булькнул входящим: «Ты права насчет «кончал», звучит не очень, но и слово «возбуждение» тут не айс… Речь ведь об эякуляции))) Но это слово, скорее, для научной статьи, а не для любовного романа, не так ли?)))».

«Пожалуй», — написала я.

Она продолжила печатать: «И потом, этот Джек вовсе не трепетный, а просто неопытный, дрожащий от похоти дурачок, который не умеет обращаться с женщиной))».

А она, видимо, умела. Стоило мне подумать об этом, как между ног стало до неприличия мокро. Еще немного, и я начну дрожать от возбуждения, как Джек. Я быстро набрала:

 «А что если так: Джек оказался легко возбудимым, нетерпеливым любовником, который слишком стремительно достигал высшей точки».

«Великолепно», — ответила Аллен и прислала мне поцелуй. Я ответила ей таким же смайликом и, свернув джинсы, аккуратно уложила их рядом с джемпером. Телефон снова издал звук.

«Так, все)) Мне нужно срочно развидеть этот образ))!»

К сообщению прилагалось фото: на журнальном столике красовалась бутылка «Реми Мартен» и подпись: «Не хочешь составить компанию?»

Я замерла, глядя на снимок — и представила, как мы пьем, сидя на диване в ее гостиной, потом она целует меня своими мягкими губами и начинает медленно расстегивать мою блузку, а затем жадно сжимает мою обнаженную грудь. Мне стало не по себе от этой картины — так, словно вместе со мной ее увидели все мои знакомые.

«Прямо сейчас?» — написала я и зачем-то увеличила бутылку на снимке. Красная надпись на черной этикетке напоминала предупреждения на отравляющих веществах.

«Да)» — ответила она моментально. И добавила: «Хочу тебя». Я чуть не уронила телефон, и в то же мгновение ощутила, как кровь стучит в висках.

Пока я думала, что ответить, раздался звонок.

— Испугалась? — с шутливой интонацией произнесла Аллен.

— Нет, — соврала я и, набрав в легкие побольше воздуха, выпалила: — Извини, сегодня не получится. Мы рано утром улетаем с Настей и детьми в Питер, а оттуда в Новгород и на Валдай. Нужно собираться. Еще и вечером иду к маме на ужин.

В трубке повисло молчание, а потом она произнесла.

— Ты не говорила, что уезжаешь.

— Это только пару часов назад стало известно. Настя нашла билеты по акции.

— Здорово, — равнодушным голосом произнесла Аллен. — Что ж, тогда желаю тебе хорошо отдохнуть.

— Спасибо… — мне следовало быть до конца честной. На мгновение я замолчала, подбирая слова. — Это всего на пять дней.

— Пока, — ответила Аллен и отсоединилась.

Я застыла с трубкой в руке, не сразу сообразив, что разговор окончен. «The call ended abruptly», как написали бы в женском любовном романе. И в этот самый момент в дверь позвонили.

— Привет. Ты уже собралась? — спросила Настя с порога.

— Привет. Проходи. Нет еще. Есть хочешь?

Мне уже не хотелось ни в какой тур, и если бы можно было отмотать все назад, я бы утром сказала ей «нет». И все же согласилась бы на «Реми Мартен».

— Хочу, — сказала Настя и сразу отправилась на кухню.

Я задержалась в прихожей, чтобы прочитать только что пришедшее от Васи сообщение: «Добрый день, милая!» Следом он послал видео с танцующим тверк псом. Рабочий день в самом разгаре, чего человеку неймется? Вздохнув, я отправила ему улыбающийся смайлик и цветочек. Все же хорошо, что существуют эмодзи.

— Женька где? — спросила Настя, когда я пришла к ней на кухню. Она уже поставила чайник и высыпала в вазочку печенье «Курабье» из принесенного ею пакета.

— На танцах. Скоро придет. Сегодня же пятница, мама ждет на ужин.

— Завидую я тебе, — вздохнула Настя. — Моя маман нас всех имела в виду, стол только на Рождество накрывает, и то считает, что подвиг совершает. И Макса родители тоже нас не балуют.

 — А ты по ним сильно скучаешь? — я усмехнулась. Отношения между ней и ее свекрами находились в напряженной фазе все восемнадцать лет Настиного замужества.

— Это дело принципа, — Настя достала из шкафчика чашки — в моей квартире она ориентировалась как у себя дома. — Ты же понимаешь. Нет, ну они мне помогают, конечно, — тут же заметила она. — Вадика на кружки возят.

— Вот видишь, — добавила я. — Не все так плохо. И потом, тебе же все равно не нравится, как Елена Петровна готовит.

— Да-а-а, — радостно протянула Настя. — Позавчера голубцы принесла, Макс даже не притронулся. Сказал, спасибо, я, мам, на работе поел. А как она ушла, котлет моих полсковороды сожрал.

Мне повезло больше — родители моего бывшего мужа, проживающие в далекой Астане, ни во что не вмешивались, видела я их только раз — на свадьбе, и с тех пор наше общение ограничивалось стандартными поздравлениями с праздниками. У меня всегда было ощущение, что им было пофиг, что там происходит у их сына. По крайней мере, на сообщение о разводе они никак не отреагировали, по-прежнему каждый год присылали внучке большую посылку с медом из верблюжьей колючки и конфетами.

Я открыла холодильник, в нем тосковал одинокий кусочек сыра, упаковка сметаны и кастрюля с борщом. Но в морозилке лежала заветная пачка пельменей «Любаша».

— Пельмени будешь? — спросила я, — или борщ разогрею, позавчерашний?

— Пельмени, — Шпакова потянулась. — Как же меня задолбала готовка. Ванька с Вадиком на каникулах целыми днями на кухне околачиваются. И Макс сейчас неделю был в отпуске. Три мужика — жрут как не в себя, я от плиты не отхожу, как в доменном цехе, блин, стою у печи. Решила, что мне нужен отдых, — она счастливо улыбнулась. — А ты чего еще не собралась? Ты же обычно как пионэр — всегда готова.

— Перевод редактировала, — я набрала в кастрюлю воду и поставила ее на огонь.

— Опять для Дуэль  стараешься? — Настя взяла из вазочки печенье и отправила его в рот.

— Мне интересно. И лишние деньги не помешают.

— Так сколько у тебя выходит за месяц?

— Когда как. В прошлом двадцать.

Аллен хотела платить мне половину гонорара, но я настояла на том, что мне полагается не более десяти процентов.

— С паршивой овцы… — пробормотала Настя и, покрутив в руках солонку, поставила перед собой. — Не знаю я, как ты с ней вообще общаешься. Слова в простоте не скажет.

— Да нормально она разговаривает, — устало возразила я.

— Где нормально-то? Может, для Москвы это окей, но у нас тут другие правила, и раз она приехала сюда, пусть соответствует. И не выебывается.

— Кепочку пониже, водолазочку повыше… — на ум пришла цитата из чьего-то стэндапа.

— Ой, ладно, похуй на нее, ты мне лучше скажи, как там Василий? — голос ее понизился, приобретая интимную хрипотцу.

— Пишет. Котят и щенят шлет.

— Котята — это мимими, ласковый он у тебя какой, — Настя ехидно улыбнулась. — Лапу-усиик.

— Прекрати, — я прыснула.

— А что? — она сделала непонимающее лицо. — Вот ты наглая, Стеффи. Тебе такого мужика подкинули, а ты не хочешь ему носки стирать. А все потому что романтичная, много книг читаешь «Ученье — вот беда…», как там дальше?

— Вот чума, — поправила я ее. — Ученость — вот причина.

— Да, да, — Настя подняла вверх палец и, подражая манерно-гнусавой интонации нашей классной, проговорила. — У тебя, Стеффи, завышенные требования. Так жить нельзя. Будь проще и прими действительность — последним прынцем в Энске был мой Максик. Но Вася тоже неплох, правда, он уже не энский. Хватай, пока не увели.

Вася был отличным вариантом по местным стандартам. Работящий сорокапятилетний мужик, не алкаш и не скряга. Разведенный, а не какой-то там подозрительный бобыль. Короче, безоговорочно относился к категории: «Такие на дороге не валяются».

К счастью для меня, он жил и трудился в Новосибирске. Чинил оборудование в корпорации «Транснефть — Восток» и выплачивал ипотеку за двушку, которую купил после развода. В Энск он приезжал раз в две недели — проведать мать и затариться овощами и заготовками со своего огорода. Собственно, именно благодаря этому огороду, вернее, спорной территории, которую он нудно и долго делил с соседом, Вася и познакомился с моим братом. Коля выиграл для него тяжбу, и они стали приятелями.

— Есть еще соленые огурцы. Хочешь?

— Именно соленые? Не маринованные? У меня в последнее время от уксуса изжога, — пожаловалась Настя.

— Соленые, — я достала банку из шкафа и вручила ей открывалку для консервов. — Держи. Я пока пельмени закину.

— Ты меня слышала? — она поднялась с табуретки и начала открывать банку с огурцами. — Он тебе еще когда предложил? В феврале? Ты говорила, посреди учебного года не хочешь. Но вот уже каникулы заканчиваются, а ты все думаешь. Ну скажи честно, может, с ним там что-то не так? — она покачала бедрами, имитируя фрикции. — А? Лии-я? — игриво спросила Настя, ей вечно хотелось интимных подробностей. Сама она с удовольствием делилась ими со мной с того самого момента, как в пятнадцать лет потеряла девственность. Я всегда слегка завидовала ее раскованности и неугасаемому желанию говорить о сексе, чувствуя себя немного то ли ханжой, то ли синим чулком.

— Ты уже спрашивала. Нормально все, — чтобы не смотреть ей в глаза, я уставилась на пачку пельменей в моих руках, делая вид, что меня безумно волнует процент сои и костной муки. — Размер, толщина и работоспособность среднестатистические.

— Лия, ну ты же знаешь, что можешь мне все сказать.

У меня от ее задушевного тона защипало в глазах. Действительно, может, сказать ей правду? «Я поняла, что меня не привлекают мужчины», — это же очень простое предложение. И в нем нет ничего такого. Кому-то не нравятся пельмени «Любаша», кому-то свекольный сок, а мне вот мужики.

Я все лето порывалась рассказать ей про нас с Аллен , но мне не хватало духа.

— Да нечего говорить. Пока не хочу и все, — я отсыпала в кастрюлю полпачки пельменей и взяла ложку. Надо помешивать, а то потом придется отдирать их ото дна. Впрочем, Настина болтовня не отвлекала. Это только когда я была на кухне с Аллен , у меня постоянно что-то пригорало.

— Дело, конечно, твое, — Настя запыхтела, пытаясь открыть банку. — Лично мне он нравится, и все твои от него в восторге. Даже Женька не против. Сама говорила, что они нашли общий язык.

Женя вела себя с Васей ровно, даже приветливо. Возможно, немалую роль играл тот факт, что он разъезжал на лендровере, подарил ей беспроводные наушники и не лез с нравоучениями.

— Все в восторге, да, — пробормотала я. — Но мне пока и так нормально.

Атака на меня усилилась с того самого момента, как Вася сообщил о планах по созданию новой семейной ячейки с моим участием Николяше. С тех пор брат и мама на пару выносили мне мозг, уговаривая согласиться. Мама уже так отчетливо представляла себе процесс витья гнезда в новосибирской двушке, что даже купила новый комплект постельного белья. «На будущее», — лукаво сказала мне она.

— Секс должен быть регулярным, а не раз в месяц, как у тебя. В нашем возрасте, знаешь ли, воздержание опасно, нельзя, чтоб кровь в малом тазу застаивалась, — Настя наконец открыла банку и, вытащив оттуда огурец, тут же откусила и принялась с громким хрустом его жевать.

— Я пока морально не готова ни с кем жить. Отвыкла, и вообще, давай сменим тему, у меня еще вечером дубль два.

Я поболтала ложкой в кастрюле и с тоской посмотрела на телефон. Он лежал на столе и не издавал ни звука.

Интересно, что Аллен сейчас делает? Пьет? Или работает над переводом? Я заглянула в чат: она была в сети. Может, с кем-то переписывается? С той самой Лизой? «Нет, ну она же сказала, что все кончено», — успокоила я себя. Наверное, со своей лучшей подругой Машей, она с ней часто общалась. Или с кем-то из бывших коллег. О своей работе в университете Аллен рассказывала до удивления скупо, будто нехотя. Теперь я понимала, почему.

Пользуясь тем, что Настя вышла в туалет, я схватила телефон и написала Аллен : «Не обижайся, пожалуйста».

Следующие несколько минут я провела неотрывно глядя на экран — она не прочла и в сети ее уже не было.

***

Уплетая пельмени, мы, наконец оставив в покое мою личную жизнь, обсудили предстоящую поездку и новость о том, что закрывают технологический колледж. Здание пришло в аварийное состояние, а новое никто выделять не собирался.

 — Скоро совсем в деревню превратимся. Дети наши разъедутся, а мы тут куковать останемся, — вздохнула Настя.

— Да-да, и старость свою проведем на завалинке, с семками, чем тебе не нравится? , — подразнила ее я. — Будем сидеть такие толстые и важные, всех хуесосить.

— Между прочим, я из-за тебя сорвала диету, — Настя добавила в пельмени еще ложку сметаны и поперчила сверху. — Две недели сижу на салатах. Скоро первое сентября, а у меня юбка парадная не сходится. Кошмар, — она вздохнула. — А ведь после тридцати пяти уже не сбросить.

— Да нормально все у тебя. С чего ты вдруг начала париться.

— Париться? — она вдруг вскочила и задрала блузку. — А это что? Смотри! Складки, живот. Смотри!

Настины аппетитные округлости как и прежде меня никак не возбуждали, но зато я вспомнила Аллен в алом купальнике.

 — У меня тоже складки. Ты детей рожала, и вообще. Что за паника? Для матери двоих сыновей ты прекрасно выглядишь. Сядь уже, — я шлепнула ее по бедру. — Ты как подросток, ей-богу!

— Да юбку эту примерила и представила, что еще немного и превращусь в колобка, пожилого и сморщенного, — Настя горестно вздохнула. — Ты, кстати, нарядное что-то возьми, вдруг там мужики приличные попадутся.

— Обязательно, — я улыбнулась. — А как же Вася?

— Плевать на Васю, — Настя ухмыльнулась. — Сколько той жизни. Ты свободная женщина.

— Красное платье? — я многозначительно на нее посмотрела. И она тут же прыснула так, что изо рта у нее выпал пельмень.

Платье с вызывающим декольте и разрезом, открывающим почти все бедро, она подбила меня купить зимой, когда мы слонялись по ТЦ «Европа». Я как раз ломала голову, что надеть на конкурс талантов 4 ноября. Печенкин, организатор по внеклассной работе, уговорил меня быть ведущей. Стоило это платье почти четверть моей зарплаты, но действительно сидело на мне идеально. «Ты в нем — Голливуд, — Настя вытащила тогда из кошелька деньги. — Вот. У тебя все равно в феврале днюха».

В день концерта по закону подлости на одном из участков трубопровода произошла авария. В здании стоял ужасный дубак. Зрители в зале сидели в верхней одежде, некоторые в шапках и перчатках, зато я, как, то ли путана, то ли пламенная революционерка, стояла на сцене в огненно-красном платье с разрезом на бедре.

Наконец эта пытка закончилась, все ринулись к выходу. От сквозняка листы со сценарием, лежащие на столе, разлетелись по полу, и я принялась подбирать их. Задача была не из легких — пальцы закоченели и уже практически не сгибались.

— Что-то вы не по погоде одеты, Лия Александровна, — Дуэль, оказывается, не ушла вместе со всеми. Она поднялась ко мне на сцену и подала лист, который ветром сдуло в зрительный зал.

Во время выступления я несколько раз находила взглядом ее лицо вдалеке. Почему-то мне нравилось на нее смотреть. Я и раньше уже замечала, что когда она входила в учительскую или заходила ко мне в кабинет, у меня моментально поднималось настроение. Как будто кто-то включал лампочку на сто ватт. Даже наша шарага начинала мне казаться не такой унылой, как обычно.

— Спасибо, — я попыталась улыбнуться, но губы будто стянуло холодом. — Что п-поделать. Красот-та т-требует жертв.

Помимо моей воли я начала дрожать так, что у меня застучали зубы.

— Ваша нет, — сказала она с совершенно серьезным выражением лица.

— Все н-нормально, мы же сиб-биряки, у нас закалка, — ответила я и чтобы не показывать смущения, в которое меня повергли ее слова, быстро развернулась и убежала за своим пуховиком, висевшим в каморке за сценой.

Когда я вернулась, мы вышли в коридор, где было еще холоднее.

Настя вынырнула из своего кабинета, на ходу застегивая пальто.

— Стеффи, ты жжешь! Говорила тебе, в нем будет офигенно! — кинула она мне на ходу. — Там Макс за мной приехал, тебя подвезти?

— Нет, я на своей, — ответила я, отчего-то желая, чтобы она побыстрее скрылась из виду. — Спасибо.

— Созвонимся, — жизнерадостно пообещала Настя и, обогнав нас, поцокала дальше шпильками.

— Вам бы коньяка, — сказала Аллен.

Наши локти соприкасались при ходьбе. Ее близость в сумраке и, возможно, переохлаждение рождали во мне нежное вибрирующее ощущение, приятное и слегка дразнящее.

— Поехали ко мне? — неожиданно даже для самой себя предложила я. — У меня есть виски.

— Даже так? — Дуэль прищурилась и вдруг кивнула. — Хорошо. Прослежу, чтобы вы приняли правильную дозу.

Пока грелся двигатель машины, мы ждали в полутемном вестибюле. Одинокая лампа, как искусственная луна, светила только за столом вахтера. Было так тихо, что я слышала завывания ветра на улице. Меня все еще потряхивало. И вдруг она положила мне руки на плечи. «Надо вас хоть как-то согреть», — сказала она и обняла меня. Неожиданно вой ветра в ушах утих и мне стало тепло и уютно, как будто меня завернули в мягкое пушистое одеяло. Я замерла, с удивлением прислушиваясь к себе. Чувство, которое я испытывала, немного походило на сексуальное возбуждение. И это было слегка пугающе.

А потом мы поехали ко мне, пили виски и болтали до трех ночи, перешли наконец на ты, и я тогда спросила ее:

«Почему Энск?» Она рассмеялась и сказала, что загорелась идеей дауншифтинга, как только узнала от подруги Маши, что у ее коллеги осталась тут квартира в наследство, которую эта женщина готова сдать за небольшую сумму надежному человеку.

Теперь мне было ясно, что гребаный дауншифтинг звали Лизой.

***

Настя ушла слишком поздно, Женька должна была вернуться с минуты на минуту. Но я все же набрала номер Аллен.

— Да, — ответила она, как мне показалось, слегка раздраженно.

— Ты злишься? — мне не хотелось уезжать с ощущением того, что между нами есть какая-то напряженность.

— Нет, Лия, я не злюсь, — она говорила таким тоном, будто ей не терпелось поскорее закончить разговор.

— А мне кажется, что да.

Наш диалог напоминал сценки из роликов с Юляшей, которые присылал мне Вася. В них тупая пизда Юляша примерно так же доставала своего мужа.

— Это твоя проблема, — сухо отрезала Аллен.

— Почему ты говоришь со мной так, будто я в чем-то перед тобой провинилась? — охватившее меня возмущение вытеснило все остальные эмоции.

— Что ты хочешь от меня услышать сейчас? — скучающим тоном спросила она. — Это ты решила, что тебе нужно сбежать.

— Я не сбегаю, я…

— Да разве? — усмехнулась Аллен, не дав мне договорить. — А по-моему, это именно то, что ты делаешь. И да, я считаю, что тебе стоило со мной обсудить эту поездку. Обычно так поступают, когда находятся в отношениях.

— А мы… — я осеклась, услышав, как в замке проворачивается ключ. Женя вернулась домой. — Я перезвоню, — пообещала я и отсоединилась.

      ***

— Твой брат совсем с ума сошел, — сообщила мама, как только открыла нам дверь. — Идем посмотришь, какой он мне сюрприз сегодня преподнес.

Как оказалось, прямо перед нашим приходом ей привезли и установили посудомоечную машину.

 — Электролюкс! Отличная фирма! Клиент работает менеджером в Эльдорадо, сделал скидку, — небрежно сообщил Коля в ответ на наше с Женей дружное «Вау». — Объясняю маме, как пользоваться. — Он взмахнул толстой брошюрой. — Где я остановился?

— Куда насыпать средство, — подсказала мама. Она уселась на табуретку рядом с Колиной женой Оксаной. Обе напоминали прилежных учениц, с трепетом внимающих учителю.

Я заглянула в жадно распахнутый в ожидании грязных тарелок зев посудомойки и с горечью подумала о том, что маме все же повезло с сыном. А вот с дочерью не очень. То нечаянная беременность, то развод, а уж про то, что сейчас со мной творилось — ей даже в страшном сне не могло бы привидеться.

Когда у меня на душе было хреново, я всегда находила способы усугубить это состояние: самобичевание было одним из них.

Перед уходом я набрала Аллен и нарвалась на автоответчик. Возможно, у нее села батарейка, но мерзкий внутренний голос нашептывал мне, что, скорее всего, она отключила телефон.

Пока Коля рассказывал про температурные режимы, я тихо выскользнула в коридор и ушла в детскую. Мне нужно было ненадолго свернуться клубочком на своем старом диване. Хорошо, что мама упрямо отказывалась менять мебель, и он до сих пор стоял там и ждал меня, пряча под покрывалом потертую обивку.

Я легла, привычно ощущая телом знакомые вмятины и ослабшие пружины. Обвела взглядом книжные полки, уходящие под самый потолок. Ни в одном из пухлых томов, населяющих их, не было написано о женщине, испытывающей страстную привязанность и неудержимое влечение к другой женщине. Словно таких не существовало в природе. Все в этом мире, включая героинь классических романов, вертелось вокруг мужчин, их желаний, мыслей и жизненных целей.

Мой взгляд остановился на репродукции Крамского, висевшей над моим письменным столом еще со школьных времен. Вспомнила, как в шестом классе, возвращаясь из школы, плелась мимо блошиного рынка и увидела ее лежащей на снегу, рядом со стопками книг.

 Продавец — худой, заросший седой щетиной старик в элегантном, но изрядно потертом черном пальто, на котором не хватало нескольких пуговиц, видимо, заметив брошенный мною взгляд, спросил: «Нравится?» Я, стесняясь внезапного внимания незнакомого человека, кивнула. Из вежливости, а не потому что меня интересовала тогда живопись. Старик вытащил из кармана металлическую флягу, отпил из нее, выдохнул в морозный воздух спиртовой пар: «Забирай, дарю», и отвернулся, потеряв ко мне интерес.

Я была послушным ребенком и поэтому подняла эту совершенно ненужную мне картину в массивной раме и приволокла домой. Мама отругала меня за то, что я вступаю в разговоры с незнакомцами, а папа сказал: «Задумайся, в какое интересное время мы живем, нашу дочь приобщил к прекрасному алкаш с блошиного рынка».

***

— Бабушка уже подогревает пироги, — Женя вошла в комнату и села на диван. — Кстати, я подарила ей куриного бога. Она сделала вид, что ей нравится. Оксана сказала, что это языческий символ и грех такое в доме держать, — она покрутила пальцем у виска.

— А бабушка что?

— Ничего. Ухмыльнулась и на гвоздик его повесила рядом с иконой, которую дядя Коля ей в углу поставил. У Оксаны такое лицо было, — Женя скорчила недовольную гримасу.

Я фыркнула от смеха.

За десять лет Оксана так и не смогла усвоить, что ее свекровь совсем непростая женщина и терпеть не может, когда ее учат жить.

— Ну что вы тут сидите, я уже накрыла, — в комнату заглянула мама.

На столе в гостиной источали аромат сдобы мамины пироги — с капустой, картошкой и с вишней. Рядом с ними стояла огромная миска с салатом. Мама достала из бара бутылку со своей фирменной настойкой из розовых лепестков и разлила ее по рюмкам.

— Значит, понравилось в лагере? — спросил Николяша. Отрезав большой кусок пирога, он положил его на тарелку Оксане.

— Очень, — Женька улыбнулась. — Мама сказала, что я на следующий год снова туда поеду.

— А в «Добрыню» не хочешь съездить? Православный лагерь для подростков, — вкрадчиво предложил он. — Есть на зиму путевки — мне сделают со скидкой.

— А что, к зиме опиум для народа дешевеет? — не удержалась я.

— Лия! — укоризненно воскликнула мама.

— Не смешно, — ледяным тоном сказал брат.

— Ладно, извини… — мне не хотелось затевать очередной спор. Мама всегда переживала, когда мы ссорились. В конце концов, она собирала нас каждую пятницу, чтобы поддерживать созданный в своей голове образ дружной семьи.

— Дядя Коля, меня не интересует религия, я уже вам говорила, — Женя взяла из вазочки конфету.

— При чем тут интерес? Это не японская живопись, чтобы ею интересоваться. Это работа над собой, путь к свету.

— Значит, я пока останусь во тьме, — пробурчала Женя и с громким шуршанием развернула обертку.

Оксана посмотрела на нас скорбным взглядом Христа, заставшего в храме менял.

— Вам проповеди отца Серафима нужно послушать. Голову прочищает. В интернете поищите.

Женька фыркнула и сунула конфету в рот.

«Мой гугл сейчас занят немного иными ключевыми словами», — хотелось сказать мне.

— Оксан, тебе не жарко? — спросила я, улыбаясь как можно добродушнее.

Мама, разумеется, сразу уловила в моем тоне издевку, и посмотрела на меня с негодованием. Впрочем, оно было не слишком искренним. Глубоко в душе она по-прежнему оставалась яростной материалисткой. «Занятия марксизмом-ленинизмом не проходят бесследно, это в мозгу навсегда, как сифилис», — пошутила Аллен, когда я рассказала, как мама мечется меж двух огней.

Несмотря на то что на улице стояла предгрозовая духота, на Оксане была ее всегдашняя униформа — длинная юбка в пол и кофта с закрытым горлом и длинными рукавами.

— Мне отлично, — один из уголков ее рта презрительно вздернулся вверх.

— Мам, пойдешь с Оксаной на службу в воскресенье? — спросил Коля.

— Это во сколько? — спросила мама с тревогой. Понятно, боялась пропустить любимый сериал. И, тут же опомнившись, сказала, — Не важно, пойду, конечно. Если надо, — добавила она негромко.

Единственным богом, в которого верила мама, был мой брат, поэтому она, не желая его огорчать, ходила иногда на службы и бойко напоказ крестилась. Короче, вела себя с ним так же, как я, когда играла с маленькой Женей в «дочки-матери»: она кормила меня воображаемой едой из пластмассовой ложечки и поила воображаемым чаем из пластмассовой чашечки, а я энергично кивала головой и говорила: «Ах, как вкусно. А можно мне добавку?»

Коля громко звякнул чашкой о блюдце и посмотрел на маму так, словно она произнесла нелепость.  — Конечно, надо. Всем нам, православным, надо.

— Ладно, — Женя встала. — Спасибо, ба. Все было очень вкусно. Мама, Рома сейчас за мной зайдет, мы еще часик погуляем. Все равно спать уже сегодня не ляжем.

— Не поздновато для гуляний? — Коля демонстративно посмотрел на часы, а потом осуждающе на меня.

— Еще светло. И у нее каникулы, — спокойно ответила я и кивнула Жене. — В полдесятого будь дома.

— Всем пока. Смотрите, не убейте друг друга, — хихикнула она и упорхнула из комнаты. В прихожей хлопнула дверь.

— У меня прямо дежавю, — все тем же елейным голосом произнес мой брат. — Вспомнил, как ты с Димой своим гулять ходила. Тоже все говорила, что светло. Правда, тебе тогда уже двадцатый год шел.

Я оценила его коварство.

— Гнилые аналогии, Николяша, — процедила я сквозь зубы. — Не стоит.

— Вот что происходит, когда иерархия нарушается, — изрек Николяша и положил себе на блюдце абрикосового варенья. — В нормальной семье ведь как должно быть — отец послушен Богу, мать послушна отцу, дети слушаются родителей. От отца исходит отрезвляющая строгость. А от матери снисхождение. А у Жени баланс нарушен. Вот и колобродить начинает.

— Не стоит переживать, — я отхлебнула остывший чай. — У нее все будет хорошо.

— Да как же не переживать, Ли? — он сокрушенно покачал головой. — Как не переживать, когда ты будто слепая, ничего вокруг себя не видишь. Оставила ребенка без отца из-за своего упрямства и гордыни.

— Да какое упрямство? — взорвалась я. — Сколько можно об этом? Это дичь какая-то — оставаться в браке с человеком, который тебе изменил.

— Ну и чего ты добилась? Что ребенок теперь отца не видит? — вмешалась мама. — Ты помнишь? Я тебе сказала, прости его, ради Женечки. Но ты же уперлась, вот…

— Как я и сказал — гордыня, — встрял Коля.

— … вот и осталась одна, — минорные аккорды были маминой любимой фишкой, когда она играла на пианино.

— Ну ничего, выжила, не пропала…

— Да, с нашей помощью, — будучи профессиональным адвокатом, мой брат не гнушался никакими аргументами, лишь бы победить в споре.

— Я не спорю. И я вам очень благодарна за все, что вы для нас…

— Вот и не спорь, — оборвал меня он. — Не надо кусать руку дающего, Ли. И ерничать по поводу веры тоже не надо. Он все видит, — его глаза поднялись к потолку. Я тоже посмотрела наверх, заметила паутину на люстре и решила, что когда вернусь, сделаю у мамы генеральную уборку.

Оксана молча отрезала кусок пирога с вишней и положила Коле на тарелку, будто награждая его за прекрасную речь.

— Может, не надо столько сладкого, сынок? — всполошилась мама. В последнее время она переживала, что Николяша стал поправляться: дед со стороны отца страдал сахарным диабетом.

— И сказано: любезность жены усладит ее мужа, и благоразумие ее утучнит кости его, — изрек Коля и, намазав на пирог варенье, откусил. — Мама, не волнуйся, все в руках божьих.

— Он нас хранит, — добавила Оксана, любовно глядя на моего пухлого розовощекого братца.

— Кстати, Василий говорит, вы уже больше месяца не виделись. Сказал, ты все время причины находишь какието, — жуя, Коля отпил из чашки. — Спрашивает, может, у тебя кто-то появился?

— У меня?! Никого у меня нет! — пожалуй, я отреагировала чересчур бурно. Потому что мой брат, будучи неплохим психологом, тут же недоверчиво прищурился. — Просто так получается, — я постаралась сказать это как можно небрежнее.

— Некрасиво так себя вести с человеком, Лия, — раньше, когда мама говорила таким тоном, мягким и грустным, я реально чувствовала себя нашкодившим пятилетним ребенком, мне и сейчас хотелось пообещать, что я больше не буду. Но это было бы наглым враньем.

— Нормально я себя веду, — пробормотала я и, подлив в чашку кипятка из чайника, который заботливая Оксана принесла из кухни, сделала глоток и чуть не заорала от боли — видимо, не рассчитала пропорцию.

— Ты ему голову не морочь, Ли. И подумай о дочери. И о том, что он мужик хороший, надежный, — Коля продолжал жевать и говорить.

Я инстинктивно прижала ладонь к губам и помотала головой.

— Ты уже не юная девочка, — эту реплику мама начала произносить, как только мне исполнилось двадцать.

«И я не вечная», — мысленно проговорила я за нее.

— И я не вечная, — закончила она свою мысль.

— Но человек, как бы ни был он велик, не вечен — коротка жизнь его, как у животного, что погибает. Царствие Небесное получают достойные по смерти, в будущей жизни, — утешила маму Оксана.

Я глубоко вздохнула и произнесла.

— Аминь. Ладно, мне еще собираться.

— Не понимаю я, чего ты сорвалась? — Коля потянулся за пирогом, но мама резво передвинула блюдо на другой конец стола.

— Давай я тебе в дорогу заверну, — она начала перекладывать оставшиеся куски на салфетку.

— Спасибо, мамочка, — сказала я и, морщась, нащупала языком обожженное небо.

— Если так горело куда-то ехать, почему опять с Настькой? Вот с Василием и надо было, — Коля не унимался, и я попыталась отшутиться, чтобы разрядить обстановку и уйти, как говорится, с миром.

— Это man free отпуск, Вадик не в счет, ему только десять лет.

— Смотри, так и останешься man free. Настя-то твоя в отличие от тебя в шоколаде! Живет за мужем как за каменной стеной. Максим сколько в месяц заколачивает на своем локомотиве?

— Не знаю, — я встала и взяла пакет, в который мама заботливо уложила контейнер с пирогом.

 Коля тоже встал, обнял меня на прощанье. От него пахло сдобой и елеем.

— В Софийский собор сходи. Одиннадцатый век.

— Непременно, — пообещала я, чмокнула его и маму в щеки, а Оксане помахала рукой.

— Звонить не забывай, — крикнула мама, когда я уже была в дверях.

В лифте я достала телефон, включила звук и проверила мессенджер — Настя спрашивала, сколько пар обуви я беру, Женя сообщала, что уже дома, в чате колледжа напоминали о педсовете, назначенном на двадцать девятое августа. От Аллен ничего не было.