10.
Декабрь 20××-го.
Бостон уже утонул в сером предрождественском свете — короткие дни, длинные вечера, фонари на улицах горят с трёх часов дня. Снег ещё не лёг по-настоящему, только сыплет мелкой крупой, которая сразу тает на асфальте.
Они у Даниэля дома.
Квартира маленькая, на четвёртом этаже старого кирпичного дома в районе Джамейка-Плейн. Одна комната, кухня-гостиная, узкий коридор, ванная размером с шкаф. Но здесь тепло — старый радиатор шипит и пахнет горячим металлом, на подоконнике стоит маленькая ёлка в горшке, которую Дэн притащил с улицы и украсил только одной гирляндой. Свет от неё мягкий, жёлто-оранжевый, ложится на стены неровными пятнами.
Эш лежит на узкой кровати Дэна — матрас продавлен посередине, простыня пахнет стиральным порошком с запахом лаванды и чем-то тёплым. Дэн лежит сзади, обнимает его одной рукой через грудь, подбородок на плече Эша. Дыхание ровное, тёплое, касается шеи. Другая рука Дэна переплетает пальцы с пальцами Эша — крепко, но не больно. Просто держит.
Эш плачет.
Тихо, слёзы текут по щекам, одна за другой, впитываются в подушку. Он не вытирает их — не хочет двигаться, не хочет, чтобы Дэн заметил, как сильно дрожат губы. Но Дэн замечает всё.
— Расскажи, — шепчет он в волосы Эша. Голос низкий, спокойный, как всегда.
Эш молчит долго.
Потом выдыхает — прерывисто, как будто воздух застрял в горле.
— Они опять… — начинает он, и голос ломается на полуслове. — Отец сказал, что если я не перестану «эту херню», то пусть лучше вообще не возвращаюсь. Мама молчала. Просто молчала. А потом ушла на кухню и начала мыть посуду. Очень громко.
Дэн не отвечает сразу.
Просто прижимается ближе. Грудь к спине. Сердце бьётся через ткань футболки — медленно, уверенно. Как метроном.
— Я не знаю, что делать, Дэн, — продолжает Эш, почти шёпотом. — Я не могу перестать быть… собой. А они хотят, чтобы я перестал. Чтобы я притворялся. Или ушёл. Я не знаю, что хуже.
Слёзы текут быстрее. Он сжимает пальцы Дэна так сильно, что костяшки белеют.
Дэн медленно поворачивает его к себе — осторожно, как будто Эш может разбиться. Теперь они лицом к лицу. Эш не смотрит в глаза — смотрит куда-то в плечо Дэна, на ключицу, на тонкую цепочку, которая всегда чуть холодная.
Дэн поднимает руку, большим пальцем стирает мокрую дорожку со щеки Эша.
— Ты не должен притворяться, — говорит он тихо, но твёрдо. — Никогда. Ни для них, ни для кого. Ты — это ты. И мне… это нравится. Очень.
Эш наконец поднимает взгляд. Глаза красные, ресницы слиплись.
— А если они меня выгонят?
Дэн молчит секунду. Потом притягивает его ближе — так, что их лбы соприкасаются.
— Тогда ты придёшь сюда. Ключи у тебя уже есть. Я оставлю второй комплект на полке у двери. И ты будешь жить здесь. Со мной. Пока не закончишь школу. Пока не встанешь на ноги. Пока не решишь, что дальше. Я не отпущу тебя никуда, Эш. Слышишь?
Эш закрывает глаза.
Слёзы всё ещё текут, но теперь медленнее.
— Я боюсь, — шепчет он.
— Я знаю, — отвечает Дэн. — Но ты не один.
Он целует его — не в губы, в висок. Потом в мокрую щёку. Потом в уголок глаза.
Эш прижимается к нему всем телом,
Дэн обнимает сильнее. Руки скользят по спине, по лопаткам, по позвоночнику — как будто хочет запомнить каждую косточку, каждую впадинку.
За окном тихо падает снег — уже не крупа, а настоящие хлопья, ложатся на подоконник, тают от тепла радиатора, оставляют мокрые следы на стекле.
В комнате горит только гирлянда на ёлке.
И свет от неё — золотистый, тёплый — падает на их лица.
Эш наконец перестаёт плакать.
Дыхание выравнивается.
Он засыпает — прямо в объятиях Дэна, уткнувшись носом в его шею.
Дэн не спит.
Просто лежит, слушает его дыхание.
Гладит по волосам — медленно, бесконечно.
Если придётся — я буду держать тебя всю жизнь.
Пока ты не перестанешь бояться.
А за окном снег падает всё гуще.