Монолита

Тусклая лампа на потолке мигала, бросая на бетонные стены длинные искажённые тени. Старые доски пола поскрипывали под каждым шагом, будто здание само ворчало, недовольное тем, что в нём снова живут. Запах сырости и ржавчины перемешивался с запахом металла и дешёвых сигарет, пропитавших этот штаб насквозь.

Бан Чан, Чанбин и Хёнджин увели Минхо куда-то вглубь коридоров, за глухие двери. Туда, где обычно проходили допросы.
Сынмин захлопнул рюкзак, проверил автомат и коротко бросил:

— В город съезжу. На складе пусто.

Шум мотора старенькой «Нивы» быстро растворился во тьме улиц, оставив после себя тишину, от которой звенело в ушах.

Чонин не выдержал и прямо в углу штабной комнаты рухнул на груду мешков с амуницией. Дышал он хрипло, но так крепко уснул, что даже сквозняк, гулявший по коридору, не разбудил его.

Джисон остался сидеть за деревянным столом, царапанным и выжженным, как будто он повидал столько же, сколько и сама Зона. Рядом — Феликс. Он вертел в руках гильзу, постукивая ею по столешнице.

— Знаешь... — начал он глухо, глаза бегали по полу. — Ты, наверное, думаешь, что мы такие жёсткие. Непробиваемые.

Джисон бросил косой взгляд:

— А разве не так?

Феликс криво усмехнулся.

— Хрен там. Мы дети, Джисон. Просто жизнь сделала нас старше.

Он вздохнул, будто собираясь с силами.

— Мне шестнадцать. Сирота. Сбежал из детдома. Думал, под забором сдохну. А Бан Чан нашёл. Подобрал, как котёнка. Вот и живу.

Слова падали тяжело, будто каждый слог — камень.

— Бан Чану девятнадцать. Мать умерла здесь, в Чернобыле. Отец — нарик. Он решил, что останется в Зоне, будто она теперь его кровь.

Лампа мигнула. Джисон слушал, не перебивая.

— Чанбину восемнадцать. Первый, кого Чан забрал с собой. Нашёл его за школой, плачущего. Бабушка умерла в Припяти. Всё, что у него было. Тогда Чан сказал: «Пошли со мной». И всё началось.

Феликс на секунду замолчал, пальцы крепче сжали гильзу.

— Хёнджин... богатая семья. Деньги, тачки, дома. Только на него похуй всем. Родители решили: справится сам. Он взял бабки и ушёл. Чанбин его подобрал. Он никогда не хотел денег. Он хотел, чтоб хоть раз сказали: «Мне не плевать».

Он посмотрел на спящего Чонина.

— Пятнадцать лет. Отец — алкаш. Сынмин нашёл его у магазина. Голодный, без сна. Две недели так жил. Если б не мы, его бы не стало.

Последний вздох — будто нож по горлу.

— Сынмин шестнадцать. Мать отказ написала. Нашёл пост про Монолит. Хёнджин его забрал. Документы сделали, чтоб водить мог. Он тогда даже радовался. Думал, что теперь у него есть семья.

Феликс замолчал. Лампа потрескивала, где-то вдали хлопнула дверь. Джисон чувствовал, как эти истории впиваются под кожу. Он смотрел на Феликса и понимал — он тоже обязан что-то сказать.

— Мне семнадцать, — выдохнул Джисон. Голос сорвался. — У меня мать, отец, старший брат. Вроде... семья. Но какая-то неправильная.

Он усмехнулся, горько.

— Брату можно всё. Мне — ничего. Даже шоколадку лишнюю — нельзя. Я с шести лет говорил на пяти языках. Учёба дома. Вес не должен быть больше пятидесяти. Одежда тоже. Везде контроль, до дыхания.

Джисон на секунду прикрыл глаза, вспоминая.

— В пятнадцать я сбежал. Работал где мог. В кафе. Потом учителем. Потом нянчил ребёнка соседки. Думал, что свободу почувствую. А всё равно... как будто в клетке.

Он сжал кулаки, но руки дрожали.

— Вот и сбежал сюда. В Зону. Хоть здесь я решаю сам. Даже если завтра сдохну — это мой выбор, а не чей-то там.

Феликс смотрел на него долго, будто сквозь. Потом только кивнул.

— Добро пожаловать, Джисон. Теперь ты один из нас.

И снова — тишина. Только дыхание Чонина и потрескивание лампы. Но эта тишина больше не давила. В ней что-то связывало их двоих — не дружба, не братство. Просто обнажённая правда.