Монолита

Джисон всё ещё сидел за столом, в полутьме, где лампа мигала так редко, что каждый свет казался подарком. Феликс крутил гильзу в руках, но теперь молчал — сказано было достаточно. В этой тишине даже храп Чонина казался почти родным.

И вдруг — тяжёлые шаги. Сначала гулко в коридоре, потом всё ближе и ближе. Скрежет железных сапог, звон оружия о ремни, чей-то короткий кашель. Тишина треснула пополам.

Дверь распахнулась так, что гвозди жалобно взвизгнули в петлях. В комнату ворвались Бан Чан, Чанбин и Хёнджин. Между ними, как связанный зверь, — Минхо. Его руки скручены за спиной, лицо исцарапано, но взгляд остался упрямо спокойным.

— С дороги, — рявкнул Чанбин, толкая Минхо вперёд.

Минхо едва удержался на ногах, но ни звука не издал. Только тихо, почти равнодушно хмыкнул, будто происходящее — не допрос, а обычный вечер.

— Нашёлся, — произнёс Бан Чан, и голос его прозвучал так, будто каждое слово — камень. — Сидел, мать его, где-то под псевдонимом. Ли Знайка, слышали?

Феликс вскинул глаза. Джисон сжал зубы — внутри что-то дрогнуло, он вспомнил услышанное краем уха, ещё до этого. Имя. Минхо.

— Что будем делать? — спросил Хёнджин, нервно поправляя ремень автомата. Его тон будто бросал вызов, но глаза выдавали напряжение.

— Сначала опрос, — коротко бросил Бан Чан. — Потом решим, что с ним.

Минхо вдруг поднял голову. Его взгляд, холодный и прямой, упал на Джисона. Ни страха, ни мольбы — только тишина в глазах. Будто он заранее принял всё.

И в ту же секунду Джисон встал. Его сердце билось так громко, что казалось, его слышат все. Автомат в руках казался тяжёлым, как судьба. Шаг за шагом он подошёл к Минхо.

— Джи... — тихо окликнул Феликс, но было поздно.

Джисон рванул вперёд и всей силой ударил прикладом. Минхо упал на бетонный пол, с глухим звуком, но не закричал. Джисон поставил ногу ему на грудь, прижимая к полу, держа автомат наготове.

Тишина разорвалась криками:

— Эй, ты что творишь?! — взревел Чанбин, шагнув вперёд.

Но Джисон не дрогнул. Его голос, глухой и резкий, прорезал воздух:

— Я не дам сталкеру уйти.

Минхо смотрел на него снизу. Всё так же спокойно. И это спокойствие было страшнее любых слов.

Феликс замер. Бан Чан прищурился, и впервые за долгое время на его лице мелькнула тень уважения.

— Ха, — выдохнул он. — Вот это поступок.

Минхо лежал на полу, грудь придавлена ботинком Джисона, автомат почти упирался в его висок. Воздух в комнате казался густым, даже лампа над головой мигала реже, будто боялась испортить момент.

— Вставай, — процедил Чанбин, но Минхо не двинулся. Только медленно повернул голову, его глаза встретились с глазами Джисона. И впервые он заговорил.

— С тобой.

Все переглянулись.

— Чего? — нахмурился Бан Чан.

— Я буду говорить только с ним, — Минхо слегка кивнул на Джисона, всё ещё стоявшего над ним. — Если хотите узнать правду.

Феликс замер, глядя то на Минхо, то на Джисона. Хёнджин усмехнулся, почти с издёвкой:

— Да он издевается. Нашёл себе «опрашивающего».

— Заткнись, — резко оборвал его Бан Чан. Его голос был тяжёл, как удар приклада. Он шагнул ближе, внимательно изучая Минхо. — Ты правда думаешь, что мы пойдём у тебя на поводу?

Минхо тихо усмехнулся.

— Думаю, да. Потому что, если нет, я просто промолчу. Хоть убейте.

Слова его звучали спокойно, но в них было что-то такое, от чего даже у Чонина, который приоткрыл один глаз с кровати, по спине пробежал холод.

Джисон тяжело сглотнул. Его ботинок по-прежнему прижимал Минхо к полу, но внутри что-то ломалось. Зачем именно он? Почему этот странный сталкер выбрал его, из всех?

— Ну? — Бан Чан перевёл взгляд на Джисона. — Ты готов взять это на себя?

Джисон хотел ответить «нет». Хотел сказать, что ему плевать, что он не обязан. Но слова застряли. И вдруг он понял — слишком поздно отступать.

— Да, — выдохнул он. — Я поговорю с ним.

Феликс нахмурился, явно тревожно глядя на Джисона, но промолчал. Чанбин зло хмыкнул, Хёнджин отвернулся, будто это всё было театром.

А Минхо... Минхо медленно поднял уголок губ в едва заметной улыбке. Не наглой, не злой — странно тёплой. Словно он ждал именно этого ответа.

— Тогда пошли, — сказал он тихо. — Наедине.

И в этой фразе, в этом спокойствии, впервые пробился намёк на интерес. Не к клану, не к Чану, не к их вопросам. К Джисону.

——————————————-

Хёнджин сидел, привалившись к холодной бетонной стене, и машинально крутил в пальцах патрон. Феликс напротив тихо барабанил пальцами по полу, глаза всё время метались к двери, за которой скрылись Джисон и Минхо. Его плечи дрожали не от холода — от тревоги.

Хёнджин заметил это первым.

— Он справится, — сказал он негромко, почти лениво, но так, будто отрезал лишние сомнения.

Феликс поднял взгляд. В его глазах всегда было что-то детское — открытое, честное. И это всегда било Хёнджина сильнее, чем пули или удары.

— Ты не знаешь его, — выдохнул Феликс. — Джисон... он не из таких, кто легко привыкает.

— Я знаю, — хмыкнул Хёнджин и слегка толкнул его плечом. — Но я знаю и то, что он не из тех, кого легко сломать.

Они замолчали. Минуты тянулись, как натянутая струна, пока Феликс не сдался и не скользнул ближе. Хёнджин почувствовал, как тёплая макушка уткнулась ему в грудь, как пальцы Феликса сжались в его куртке.

— Дурак, — пробормотал Хёнджин, но не оттолкнул. Наоборот, обнял его одной рукой, прижал к себе.

Феликс замер. Он редко позволял себе вот так — без защиты, без стен. Но с Хёнджином всё было иначе.

И вдруг в голове вспыхнуло. Хёнджин сам не понял, в какой момент его взгляд задержался на лице мальчишки, мирно устроившегося у него на груди.

"Парень, который сейчас спит на моей груди, когда-то стал самым близким."

Мысли пришли неожиданно. Слишком откровенно.

"Он стал семьёй. Нет... не в плане родителей. Что-то другое. Что-то, что даже сейчас заставляет сердце выбиваться из ритма."

Хёнджин прикрыл глаза. Воспоминания накрыли волной.

Два года назад. Грязный двор, запах гари и мокрого металла. Четырнадцатилетний мальчишка с веснушками и слишком светлой улыбкой. Он тянул ему руку и говорил: «Если хочешь остаться, помоги Чану дрова перетащить».

С тех пор Ликс всегда был рядом. Помогал во всём. Сражался, смеялся, утешал других. Он был лучиком, которого Хёнджин стыдился и жадно ждал одновременно.

"Каждый раз я ловил себя на том, что смотрю слишком долго. Когда он стреляет с серьёзным лицом. Когда улыбается. Когда ест... спит... моется..."

По коже пробежали мурашки.

"Его спина — молочная, испещрённая большими шрамами, бардак в голове вызывает каждый раз, как я вижу её. Парень со шрамом на щеке, с веснушками, что выжгла радиация. На предплечье — выпуклые рубцы поверх сотен мелких. А на запястьях... белые, старые следы. Самые тяжёлые для меня. Потому что за его улыбкой их почти не видно."

Хёнджин не выдержал. Его пальцы потянулись, залезли под перчатку, сдёрнули ткань, зацепили рукав чёрной кофты. Под ними открылась бледная кожа с линиями, которые он ненавидел видеть.

Он провёл пальцами по шрамам, будто стирал их, будто хотел забрать на себя.

"Я не прощу себе, если он снова это сделает...", — мысль была как удар ножа.

Хёнджин поднял его руку чуть выше, медленно, осторожно, и прижал губы прямо к запястью. Там, где белые полосы резали кожу.

Феликс вздрогнул. Его глаза приоткрылись, дыхание сбилось. Он не отдёрнул руку. Наоборот — крепче вцепился в куртку Хёнджина, будто боялся, что тот исчезнет.

А Хёнджин закрыл глаза и задержался. Потому что впервые позволил себе то, чего так долго боялся.