Глава 2
Я прошла по всему
Ослепшему миру,
Не могу перестать думать о твоих бриллиантовых идеях,
Аккуратное существо,
Которое завело друзей со временем,
Он оставил ее одну с бриллиантовыми идеями,
И глазами, как океан.
Ocean eyes - Billie Eilish
Глава вторая: Глаза цвета океана и блеск фиалок в ночи
«И слово их было неизменным, - оно влекло за собой ожесточённые споры и крики, и пускай всегда находились те, кто первым не выдержав отворачивался, уходил прочь, не впечатленный и не уверённый в том, что им было даровано Богами, неверие в них оборачивалось ещё большей кровью. Постепенно вместо презрения и яда в лица им, - посланникам самой Смерти, - начали оказывать уважение. Их ждали годами, только чтобы услышать одну благую весть, и в семьях где находился ей приют - всегда в ночь проводились самые шумные пиры. Четы Королей, даже свято умоляя Всевышных о благодетели для них, - в глаза говорили одно, за спиной твердили другое. Банши - вестник худшего. Их приход не мог принести на земли счастья.»
Ирон нежно Йеджи тонкие косицы в тёмных волосах заплетает, да с горечью на раскрашивающий небо рассвет за окном посматривает. От него словно веет железом крови да привкусом предшествующих утрат и опостыления всего мирского.
И хоть краски яркие, сочные, кроваво-матовые, чуть ближе к горизонту насыщенные настолько, будто алые реки кто-то на небеса разлил, да неаккуратными мазками белого пуха кисточки поверх размазал, - никто из них не позволяет себе обмануться, все одинаково чётко помня, что людские жизни не чета ни одной из десятой части их. Они хрупкие, как вазы из стекла, - и бьются все одинаково звонко о камень, вне зависимости от того, дорагая ли, или самая обычная. Жизнь человека - такая вот ваза, - разобьёшь не склеешь.
- Грядёт война, - чуть отчужденно покачивает головой, словно внемля мыслям младшей другая, пальцами по столу лёгкую мелодию отстукивая. Лиса над её причёской колдующая ту по плечу легонько хлопает, чтобы головой не двигала, да вздыхает едва слышно со словами чужими немо соглашаясь.
- Крови будет много, - тихим пересвистом доносится из глубины тёмной, едва поддернутой первыми лучами встающего солнца комнаты. Старшая среди них, Момо, с лёгким шелестом переворачивает жёлтые от времени страницы старой книги, да губы чуть заметно поджимает, глаза на чёрные буквы сужая. Свет от ночника-свечки рядом с ней совсем тусклый, подрагивающий на зябком весеннем ветерке из открытой форточки.
- Надеюсь, мы сможем пережить её с минимальными потерями, - маленькую ленточку на три оборота завязывая, качает неодобрительно головой Ирон, да аккуратно потом оставшиеся длиной по бедра пряди в хвост затягивает. Нежно, ласково, но так чтобы и при ожесточенных битвах не смогли застлать пеленой острый взор.- Холода совсем близко. Зима в этом году будет на диво промерзлой, - во дворце назревает тьма.
- Не переживай, мы справимся. - мелодия на кончиках коготков прекращается так же неожиданно, как и началась. Кумихо быстро и благодарно кивает за убранные с глаз волосы, и поднимается плавно на ноги, потягиваясь всем своим длинным, пластичным телом и разминая чуть затекшие от долгого сидения на одном месте конечности. - Не в первый раз всё же на войну собираемся. Не в первый с неё и вернёмся.
- Никогда не смогу привыкнуть к ней. - откликается грустно младшая. Отходит медленно, как со стороны осматривая проделанную работу, и едва заметно поднимает уголки губ в улыбке, оставаясь довольной хотя бы минимальным порядком на голове подруги. - Но нам, наверное, стоит всё же поторопиться. Я слышала на рынке люди шушукаются о Банши. И ведь праздник наследия совсем на днях наступит. Чувствую, что новости не к добру.
- К войне невозможно привыкнуть. - отрезает, как клинком рубит старшая. - Нам нужно будет быть там. За два дня пути управимся. Предполагаю, найдётся там для нас работа. - книгу Момо захлопывает быстро, будто ставит точку в конце этого разговора, но без лишнего и неуместного сейчас пафоса. Резкости ей всегда было не занимать, - как старшей слишком за многое приходится отвечать и слишком многое в прошлом пришлось потерять. Откладывает её на тумбу рядом, да тушит и так танцующий неровными искрами на ветру огонёк фетиля. - Главное помните, что мы не вмешиваемся в переплетения судеб. Чему дано случится, - случится и в обход нас, потому не лезьте туда, где от вас останутся лишь кончики ушей и хвоста. Верю, смутное время обойдёт Империю стороной, и Банши уйдёт точно так же тихо и спокойно, как и пришёл. Да будет мир всем, кто переживёт эти зиму.
- С благословением. - в унисон отзываются младшие. В быстро отступающей дальней тьме утренних сумерек, почти рассеявшихся мягкой дымкой оранжевого марева, теряются три плавных силуэта, - из девушек ничем не выдающих себя на первый взгляд вскоре по улицам быстрыми перебежками перемежаются окрамленные мехом лисьи фигуры.
Дом свой ещё не зная об этом те покидают на долгий срок.
***
Когда Вонён приходит в себя - перед ней только сероватый туман, завесой за собой скрывший всё остальное. Но нет в ней страха и последнее воспоминание при жизни не отражается болью, как было бы должным, - вместо этого из раза в раз в памяти всплывают только такие холодные, голубые глаза. И вправду цветом как океан. Бескрайний простор морских волн, погибель штормовая во время злости и штиль прибрежной гавани в радости. Совершенно особенные для неё. Её первая и последняя любовь, и даже если Сонхун стал ей законным мужем перед небесами, предками и Богами - они оба до конца своих дней знали, что он не любил её. Правда её дни были сосчитаны гораздо быстрее и мимолётнее, - едва ли три года в чужом поместье стали им достойной заменой. Но она не жалуется, - если вкус её любви к нему был горьким, то это не его вина. Мы не выбираем тех, кто будет испытывать к нам чувства. Равно как и тех, к кому их испытывать. Это обоюдоостро заточенный меч, по обе стороны которого есть сожаления и раны. Просто некоторые оказываются смертельным. Такова была её плата за любовь не к тому человеку и не в то время.
У неё болит голова, - отголоски мигрени всё ещё играют затихающую постепенно симфонию в висках, но на этом пожалуй и заканчиваются её попытки осязать себя вновь в сознании, - всё ещё слишком мутно, едва проблесками понимания крутятся в ней всполошные мысли. Что, где, куда?
Проснулась ли она ото сна, в котором Пак Сонхун стал её погибелью, или и взаправду умерла там, на мягком бархате дивана в первый день весны? Всё это сейчас - фантазия умирающего в муках яда разума? Такая вот неясная, обвалакивающая её фигуру сизым дымом с примесью гари, едва уловимо отдающей кислой ноткой на языке. Или же это её новая реальность? В таком чарующем и неясном, таинственном небытии? Что это? Может ли таковым предстать для неё шанс реинкарнации? Уж едва ли так скоро?
По чувствительному носу даёт ароматом огня - и дым клубами вьётся под потолок, но не слышно ей не треска пламени, ни криков или шума. Ни-че-го. В ушах стоит блаженная тишина, сквозь которую не пробраться и рёву диких, сметающих всё на своём пути волн. Тело слушается неохотно, - кончики бледных пальцев подрагивают, а сама кожа давит изнутри внезапным приступом холода, сковывающего в себе ужаса, - в голове всплывают отрывки давно прошедшего кошмара юности.
Отчий дом, жизнь одной из владелиц которого унёс пожар, устроенный для того, чтобы осаду было труднее заметить, отбить, не дать роковым событиям случится. Её ночь семнадцати лет, - возраст в котором всё изменилось безвозвратно. Погибла её родная, единственная со стороны отца, поскольку у матери родственников не осталось, бабушка, герцогиня Чан Юэ, жена Хваджина, её дедушки, оплакивающего так безвременно ушедшую и горячо любимую при жизни жену ещё несколько долгих, одиноких лет. Дедушка, как и отец, был однолюбом.
Им обоим просто не повезло, - такова была воля Богов. Жизнь Юнён, мамы, оборвалась ещё в раннем детстве девушки - от такого же огня.
И когда на воспитание к себе её забрали пожилые супруги, души не чаявшие в единственном оставшимся воспоминании о сыне, умершем спустя пару лет после трагического года её шестилетия, лишившим девочку матери, и нашедшим отражение в ней, - она действительно позволила себе обмануться. Ей тогда было всего девять лет, - немного что понимала и соображала. Думала, что всё самое худшее уже позади.
Почти ничего и не помнила до, - и если бы не пожар в поместье, второй раз забравший близкого человека, то канувшее в лето детство с родителями так никогда могло бы не вернуться к ней образами умерших досрочно. Таких страшных и жутких. С чёрными пустеющими проемами вместо глазниц, с чернильными разводами костровых меток на обожженой адским пламенем коже, с овеянным дымом одеждами, пропитавшимися насквозь ароматом смерти. Всё это вернулось с такой ошеломительной грозовой силой, что сны стали самим воплощением преисподней, всех закрытых на десять замков страхов прошлого - Вонён стала бояться спать. И постоянное пребывание как в бреду сопровождалось минутами, часами размышлений обо всём и ни о чём, только бы не заснуть, не очутиться в тех мгновениях объятых жаром её личных демонов.
Почему на счастье даётся такой короткий срок? Всего длиной в жизнь, продолжительность которой - вопрос без ответа. Ты не знаешь, когда и где умрёшь и будет ли на то твоя воля или с тобой партию в шахматы, где ты будешь повержен на шах и мат разыграет Её Превосходительство Судьба.
Так вышло, что Вонён всегда сопровождали, куда бы она не пошла, где бы не пряталась, всполохи искр и пламя. Мать раньше ей всегда говорила, что она ребёнок огня, - и не стоит бояться его. Если бояться, то сгоришь заживо в жаре страха. Но у неё не выходило не чувствовать всеобъятного ужаса перед тем, что забрало у неё почти всё, чем она искренне дорожила. Кем дорожила.
«Ты будешь счастлива, если примешь настоящую себя. Огонь не враг тебе, не страшись тепла его. Я знаю, что жизнь твоя будет полна преград и печали, что к концу её ты будешь переполнена ими до края. Но в следующей ты сделаешь правильный выбор. Я чувствую это.»
О чём тогда говорила мать ей непонятно до сих пор. Многие твердили, что это женщина, Юнён, просто безумна в своих предсказаниях, но на справедливо шедшее за этим "почему" ни один из них не давал чёткого ответа. И только когда выросла, Вонён поняла, о чём между собой шептались люди стараясь как можно незаметнее указать на неё пальцем.
О ком они так совершенно без трепета и уважения к забвению, сквернословили.
Юнён была девушкой без семьи и рода в этих северных землях, пришедшая из далека тлеющего теплом юга, вместе с кочевниками и теми, у кого больше не осталось никого и целью их скитания осталось выжить любой ценой. Она бежала потому что просто хотела жить, - но и здесь ей не нашлось места. Жена короля, властвующего тогда отца Хисына, не взлюбила её. За что, - и по сей день ей неизвестно, но слухами земля полнится.
«Предала короля и его безграничное доверие.»
«Совсем обезумела отвергать его. Вместо короля выбрать герцога. Что на уме у этой всбалмошной женщины?»
«От этой ведьмы за версту волшебством несёт. Наверняка околдовала благородных мужей не хуже кумихо и вертит ими как сама того пожелает. Потому что никто не выберет её, когда рядом стоит Её Величество Хваын. Таких на костре жарить надо.»
«А я с самого начала знал, что она вестник бед и бури. Вы взгляните получше в её глаза. Разве видели мы хоть где-то ещё этот колдовской оттенок? Фиолетовый - цвет зла, смуты и перемен.»
У Вонён глаза матери - гипнотизирующее своим очарованием поле вечно цветущих фиалок. Этот тон люди никогда не воспринимали однозначно, - одни восхищались их глубиной, пока другие проклинали незабываемые более омуты. И к сожалению, вторых было всегда больше первых. О красоте своих глаз Чан Вонён слышала только дважды в жизни, - от короля и его сына. Один скорбел по её матери, ставшей ему близкой подругой, другой с самого детства говорил, что они магия в чистом виде. Неограниченное никем, кроме времени, великолепие, - Хисын называл их ласково "колдовским зельем", которое сильно любил, и всякий раз при личной встрече не забывал об этом напоминать. Словно верил, что все оскорбления и гнилые насквозь слова брошенные в её сторону, может перекрыть своим неподдельным восхищением. Девушка лишь смеялась искренне и не опровергала его теорий - после общения с ним гложило внутри и вправду меньше.
«Когда ты смеёшься они переливаются сиренью. Как будто твои глаза самый дорогой и благородный её сорт. Это так красиво.» - обычно заявлял ей после с полной серьёзностью принц, и у неё просто больше не находилось слов и отговорок. Язык не поворачивался сказать, что это не так. Что от глаз этих одни беды. Что люди в них видят лишь худшее, только все пороки человечества в этот цвет облаченны. Потому что Вонён как живое доказательство того, что герцог совершил самый страшный грех во имя любви, взяв в жены беглую ведьму, которую должны были убить, предав перед этим суду за все её злодеяния и умыслы. И никто не понимал, почему он так поступил.
Так же, как многие недоумевали почему саму Чан замуж позвал Пак Сонхун, тот кому была уготована с детства Ынби, младшая сестра Хисына, единственная оставшаяся при дворе принцесса Империи, её свет и гордость. Почему она, как и её мать? В стороне оба раза была корона - мать и дочь по обе стороны одной медали.
Вонён видела в этом злой рок и проклятье. И в итоге даже оказалась права - любовь её погубила. Желание любить и быть любимой в ответ стало роковым. Никому никогда не стоило возлагать на неё надежды. В первую очередь ей самой. Глаза цвета морских волн и глубины океана - были так прекрасны, даже когда смотрели на неё с безразличием оттенка смерти и льда, но теперь на её губах горит жидкий огонь и сожаление, и этот напиток стал слишком невыносим.
Должно быть, ей действительно нужно было умереть чтобы это понять. И если ей сейчас дают второй шанс, Вонён намерена переписать исход истории на свой лад. Зима Империи только началась, но весна её жизни не за горами, и когда придёт тепло, её сердце укажет ей верную дорогу. Если их пугают её глаза, тогда она найдёт тех, кто увидит в них благословение, а не проклятье, потому что смерть в одиночестве своего разума слишком сильная цена для неё. Она больше не желает быть такой слабой. Её мать была неподражаема и вольна жить так, как хотела несмотря на предрассудки и гонения. Её отец был статен и велик, его сила влекла к нему людей, а ум не мог не заставить им восхищаться. Она их дочь, и настало время миру об этом вспомнить.
У неё нет магии или дара, - только сломанные осколки прошлого, и если это всё чего она достойна была тогда, то теперь ей есть за что бороться. Ничья смерть не будет напрасной. Ни её, ни родителей, ни бабушки с дедушкой. Если быть женой герцога означает крах, то может его любовь обернётся благодатью. Но способно ли каменное сердце любить?
Возможно ли, что ответ кроется не в нём? Не важно, кем ей быть - женой герцога Пака, или беглянкой по фамилии Чан, пока она жива, она выберется из передряги. Хоть с помощью, хоть абсолютно одна. Если её всю жизнь преследует огонь, возможно, что они не такие разные как может показаться? Кто сказал, что фиалки не горят? Что могли значить слова матери? Должна ли она пытаться их проверять? Довериться этому пламени, отнявшему столько всего? Не давшим покоя и в посмертии и в возрождении?
- Ты свой огонь, Вонён. - звучит серьёзно совсем рядом.
Она поднимается может даже слишком резко, чтобы увидеть нежданного гостя в воспоминаниях, только чтобы понять, что это и вовсе не они. Эти стены - стены сгоревшего поместья её семьи. Это её семнадцатилитие, ночь смерти бабушки, когда кроясь в тенях близлежащего леса пара мужчин, посланников королевы, подожгли дом, чтобы положить их жизни конец, оборвав её таким ужасным образом. Ведьме - ведьминская смерть, и всё равно сколько за неё погибнет остальных. Лишь ещё один повод напомнить остальным, как опасно возиться с ними. И всё это из чистой зависти, свирепой как метель, и дикой как стужа.
- О, ты вспомнила. Несомненно, это поможет тебе не сделать ещё один неправильный выбор, дорогая. Ты готова в путь? - и в конце комнаты её глаза распахнутые в неверии встречаются с ониксом других, абсолютно нечитаемых.
- Вы кто? - только и удаётся выдавить сипящим от переизбытка эмоций голосом. Саднит и першит в горле от поступающих слёз, - вся эта обстановка давит невыносимо пережитым в прошлом кошмаром.
- Твой друг, и последний шанс начать сначала. - без капли задорства или намёка ну шутку. Совершенно серьёзным, тихим и чуть обнадеживающим тоном стелится в ответ.
Должно быть, её должно это пугать. Но больше нет. Чего может бояться человек уже после смерти? После всей той боли, что уже вынес и пережил некогда? У неё не осталось времени для сожаления, и терять больше действительно было нечего.
Если это окажется шуткой, то и поделом. А если же обернётся последним спасением, как и выразился таинственный незнакомец, то игра стоит свеч в любом случае.
- Пойдём со мной. Я проведу тебя тропами времени. - и в протянутую ей ладонь, она свою отдаёт бесприкословно. Та чуть больше её собственной, а кожа немного отдаёт фарфоровой прохладой, как и вся красота неземного попутчика.
Есть что-то такое притягательное в его чуть раскосых по-лисьи прищуренных глазах с опаловыми росчерками ресниц. Что-то, что заставляет ему поверить наперекор всему остальному здесь происходящему. Вопреки огню.
Их фигуры растворяются в мареве темнеющих аллей дыма, где больше не видно таких родных стен, что узорами гари разукрасило безудержное пламя. Перед ними сплошной мрак, где и дальше девичьих ног ничего рассмотреть не удаётся.
Они идут неведомо сколько, и время теряется вдали рекой, которую невозможно измерить, трезво оценить как далеко ушли те, в дороге к неизвестному. Кругом оглушительная тьма, скребущаяся по углам тенями, что ни разу не встречали свет.
- Тебе предстоит долгий путь. Мне остаётся пожелать тебе лишь счастья. - у самой грани этого мира, за пределами которой Вонён лицезреет лишь вихры тягучих с проблеском молочного оттенка в ночи туч, её провожатый отпускает хрупкие пальцы в пустоту, отходя на пару шагов прочь, назад. - Я искренне надеюсь, что в этот раз ты будешь искренне любима. Просто найди того, кто глаз с тебя не сводит.
- Но как твоё имя? - чувствуя как всё сильнее звучит набатом вдруг заполошно забившееся сердце, из последних сил просит она. Кричит, что есть мочи, - словно срываясь, но в этом пространстве звук едва превышает шёпот. Долетает до него самыми обрывками ветра. Кружится вокруг, опадая листьями по осени.
- Сону.
Вместе с падением в дым, Вонён на языке крутит это имя, пытаясь определить каким оно предстало ей на вкус. Сладкое, с чуть вяжущим оттенком лёгкой свежей кислоты ежевики.
Как вкус её первого следующего вдоха полной грудью.