Глава 1
Я прячу невысказанные обиды в затаённой ярости,
До тех пор, пока не увижу тебя вновь.
Слушая грустные мелодии твоей гитары,
Я думала, буду ходить за тобой тенью,
Но вместо сердца у тебя камень, так исчезает любовь.
Shaded in - Filous feat. Jordan léser
Глава первая: Пророчество написанное кровью
"В былые времена, когда повсюду царила смута, с небес на землю пал небесный лотос и с лепестков его окрапленным благословением небожителей сладкой росой перетекло поверье о четырёх из рода Банши. О тех, кто мог передавать тайны о жизни и смерти, о реках меж их берегов.
Кто говорил, не страшась о судьбе.
По их велению могли рушится города и разражаться войны, да всё одно - чему быть того не миновать."
Вонён переворачивает аккуратным движением ветхую страницу, и проводит медленными, нежными касаниями самых кончиков пальцев по витиеватым буквам книги, не вчитываясь более особо в написанное. Ею эта книга выучена почти наизусть.
Кому расскажи не поверят - жена герцога, уважаемая госпожа Пак, на досуге развлекается детскими сказками, совершенно не стоящим её внимания и давно уже утратившими благоговение в них простого народа, не говоря уже о благосклонности венценосных чет. Лишь шелуха строчек и предложений - в которых более веры ни на грамм.
Банши. Жили ли они когда-нибудь вообще? Были ли все эти легенды правдивы? Хранили ли в себе трепет от встречи с такими неподражаемыми мастерами Небес? Её бы подняли на смех, решись она всерьёз хоть кому-либо задать подобный вопрос.
- Госпожа, герцог желает видеть вас. Прошу, пройдёмте за мной. - в дверях покорной тенью откликается её слуга, и она скучающим плавным ручьём стекает взглядом на него. Подавляет натужный вздох и желание никуда не идти, и изящно поднимается с мягкой обивки любимого дивана в своих личных покоях. Ничего не исправишь - её долг служить стране и Его королевскому Величеству, а также его сиятельству герцогу Пак Сонхуну, её же по совместительству законному мужу. И хотя по статусу она намного выше прочих, а в светском обществе нет ни единой равной ей даме по красоте и происхождению - в жизни её едва ли чтят и в половину. Вместо титула герцогини - даже обитатели поместья её мужа называет её не иначе как госпожой. И, конечно, сам нареченный в этом нисколько не сознается, но точно поспособствовал подобному всеми силами и содействиями.
Ещё в её первый приезд сюда, в поместье тогда только юного девятнадцатилетнего юноши дворянских кровей он со всей строгостью на посмевшего назвать её "герцогиней" слугу рявкнул так, что у бедняги поджилки затряслись.
- До тех пор пока я живу в этом доме, никто не будет называть её герцогиней. В моем сердце властвует лишь одна дама, и это не это госпожа Чан.
Конечно, ведь ткань её изумрудных юбок никогда не сравнится с небесно-голубыми тонами чужих. Горечь шоколада волос не заменит ему блеск солнечных прядей, а фиалковые глаза только выбесят, выведут из себя, напомнят о всём совершенном, потому что вовек им не стать карими, такими ранее родными а теперь уже навсегда далёкими. Вонён не быть Ынби - и Сонхун должен был знать это, как никто другой. Хисын был жестоким другом, зная о любви рыцаря к принцессе, всё равно поддержал предложение о свадьбе на другой. Стал её инициатором. Но и сам Пак был не меньший дурак - взял да и женился. А теперь каждый раз представал перед ней живым укором совести. Все те десятки месяцев заставлял сердце изнывать от тоски и... Печали.
Вонён и сама уже была не рада тому, что всё так вышло. Только кто её спросил? Шанс предоставил на исправление? Отныне она - жена герцога, хотя и каждый в Империи с точностью мог сказать, что он её не любил, и едва ли взглядом своих прекрасных глаз удостаивал. И губил её своим безразличием, поил отрешонностью да поневоле научил сожалеть от поселившийся на самом их дне боли.
- Тебе не стать мне лелеемой женой. Не без любви. Не мне. Я не мой отец, и повторить его подвиг во имя короны я бы не смог, но мне пришлось. Меня, как и тебя, никто о желаемом не спрашивал. Мы оба жертвы обстоятельств. Что же, это прискорбно. И хоть мы по одну сторону от дующего в нашу сторону ветра, на этом наши пути расходятся. Твоя часть поместья - западная. Я знаю ты любишь море, оттуда оно виднее всего. Если тебе будет нужно что-то ещё, передай любые свои желания Чонсону, уверен, он приложит все усилия чтобы выполнить всё наилучшим образом. И пожалуйста, если ты всё ещё имеешь хоть каплю уважения ко мне и действительно намерена быть прилежной супругой, не беспокой меня по пустякам. Все слуги дома - твои слуги, но пусть стопы твои не переступают восточное крыло. Клянусь, я могу не сдержаться, увидев тебя здесь. Не береди не зажившее, если знаешь, какова его боль. Надеюсь, мы будем видеться по возможности реже.
А Вонён душат, душат эти его ледяные, полные стали слова, сильнее, чем крепкие длинные пальцы смыкающиеся на ласковой коже её шеи, режут куда глубже лезвий клинков наёмников охотящихся на её ещё теплющуюся лишь в теле жизнь. Потому что лишь оно и живо. Душа ломается, трещит по швам. Эти слова дают жёсткую пощёчину не просто примеряясь, для большей реалистичности фарса их трагикомедии, но наобум, как водой в лицо и метелью за шиворот. И от неё звенит и что-то трещит в ушах, слышатся первые всхлипы падающие с девичьих трясущихся в истерике губ - и только тогда приходит осознание, что это её хрустальные слёзы кататся по щекам, расписывая влагой по бархату ткани и распарывая ту же многострадальную душу точнее резкого рывка ножом наискось. Вонён вовсе не виновата, что вот эти глаза ей снятся в кошмарах. Разве могла она знать тогда, что её от них будет в остервенелую дрожь бросать и только так, одним взором из-под ресниц крыть полнее нескольких бокалов с красным полусладким вином?
Кто дозволял влюбляться в него, ей не предназначенного совсем? Верить в эту странную прихоть Его Величества? Он же ведь ни капли не любил её. Ни на мгновение. А сердце всё равно разрешения не спросило, само выбрало, вырвалось из горячей груди и к мучителю кинулось, в самые руки запрыгнуло, в этих мраморных ладонях себе приют и последний дом нашло. Пристанище затлевающих угольков, покрывающиеся пеплом на живых рубцах её чувств. Оплот несбывшихся мечтаний и надежд. Наивная, молодая семнадцатилетняя Вонён когда-то напрасно верила, что её смогут полюбить. Что она сможет стать не той, другой девушкой, но покажет ему что и сама ничем не хуже. Да, не королевских кровей, но всё ещё не хуже. Сейчас ей хочется схватить за плечи ту юницу, встряхнуть отчаянно и прижать к себе изо всех сил. На ухо шёпотом тусклым прошептать слова утешения, и не дать поступить так, как она поступила в прошлом.
"Не влюбляйся, милая. Потому что Пак Сонхун не станет для тебя спасением - его отчуждение погубит тебя. Завлечет в пучины такой мрачной безысходности. Ты пропадаешь, дорогая. Ты сгинешь во тьме."
Но дают ли Боги второй шанс?
Сколько судеб ломается каждый день из-за чьих-то слов и поступков? Из-за чужих чувств или мести?
Чан Вонён не уверена, что на самом деле хотела бы знать ответы на эти вопросы. Банально хочется только убрать все сожаления о произошедшем, если исправлять уже нечего. Как бы ей не хотелось предостеречь себя - никого этим не вернуть. Ынби мертва внешне. Сонхун внутренне. Она даже не знает жива ли сама - до тех пор пока в ней теплится боль можно ли считать её таковой? Боль тоже чувство. Кто-то его недооценивает, кто-то им упивается. Кого-то им кроет навсегда. Обволакивает, как объятья тумана в их мёрзлых лесах осенью. Не видно дальше вытянутой руки - что там, за чертой видимости? Притаился ли зверь какой или вновь духи решают запутать до самой смерти? Ты никогда не узнаешь.
Сейчас за стенами их поместья, столицей Королей, и над всей Империей власть перенимает из бразд правления суровой и долгой зимы кроткая, пока вовсе ни в чём не уверенная весна, что только прогуливается оттепелью по улицам городов, оставляя взамен полные луж дороги и серое, от кромки горизонта до краёв виднеющихся из окон границ небо. Они прожили одну из самых холодных зим - война оставила во многих семьях шрамы, которые более не покроются коркой забытья, возможно лишь потускнеют от времени. Будет ли весна для них спасением?
- Госпожа. - ох, как она и думала, Чонсону очень не нравится подобное её настроение с утра пораньше. Обычно с таким её не лучшим расположением духа все предпочитали прятаться подальше в каморках дома и не показываться без надобности на глаза. Чудились ли ей эти нотки сочувствия в чужих лицах? Кто знает. Она не может быть твёрда в чтении любых намерений жильцов особняка - им до сих пор чужда. Вряд ли кто-то будет особо расстроен, если с ней что-либо случится.
- Да, да, конечно. Я готова, веди. - оправляя несуществующие складки и респравляя ничуть не помявшийся подол платья, просто чтобы привести разлетевшихся словно птицы спугнутые с ветви дерева мысли, та держась на расстоянии пары шагов идёт следом за слугой, в то самое запретное восточное крыло. И что-то на самом кончике языка отдаёт ей осязаемой ниткой кислоты - до того, как её прервали, она пила чай за чтением книг. И то ли новый аромат окислился от её внутреннего раздрая, что было бы не удивительным, то ли напиток и впрямь непримеримо был кислым, что конечно, ничего бы уже не изменило. Но привкус от него играл ощутимым напряжением сперва в голове, а следом начал отдавать в ослабевающие руки и подкашивающиеся ноги - её, пока ещё не критично, вело из стороны в сторону, и под нечитаемым, совершенно непроницаемым лицом Чонсона ей оставалось только гадать, о чём тот так старательно размышляет, если при каждом едва брошенном взоре брови его неумолимо хмурятся. Сожалеет ли он о содеянном? Сомневался ли и секунду? Она уже не узнает.
- Вам плохо госпожа? Выглядите неважно. Очень бледный тон лица. - замирая, и тем самым давая ей последнюю попытку избежать встречи с мужем, перед резными деревянными дверьми вопрошает он, и бросает последний краткий взгляд на неё. Эмоций в нём не разобрать, все они так перемешались, что выцепить одну - невозможно. Та и не пытается. Лишь сдержанно улыбается, улавливая суть заданного на каких-то задворках сознания, и отрицательно качает головой, не беря на себя слишком много чести заставлять герцога ждать её ещё хотя бы полминуты. Не стоит того.
- Всё в порядке. Я полностью здорова. - в довершение роняет, бесшумной ланью скользя прямо в приоткрывшийся ей наконец-то проём. Всё, что было совершенно - неисправимо.
Сонхун одаряет её всё ещё холодным морем глаз. Уголки губ его чуть заметно опускаются, но она решает не зацикливаться на этом - настроение с каждой секундой здесь падает ниже и ниже. Сердце замедляет, словно засыпая, темп и её мелко подрагивающие пальцы всё труднее скрывать от внимания прочих.
Вонён почти может ощущать собственной кожей холодок от надвигающегося безвремья.
Страшно ли будет узнавать о том, что тебя забывают все, кто тебе был дорог? Как постепенно, с течением жизни твоё лицо стирается из памяти людей, заменяется другими, перекрывается тонной дней без тебя под боком? Забытье - это конец или начало?
- Присаживайся. - делая жест правой ладонью в сторону обитого красным кресла, без предисловий предлагает ей муж. И видя, что состояние её ухудшается, добавляет едва слышно, - Чонсон, помоги госпоже сесть. Её трясёт. Позови лекаря и сразу пошли во дворец вести Его Величеству. Не опоздай. - даёт указания, стоит посадить её слуге, и дожидаясь пока за ним закроется дверь, чуть вздыхает. С толикой ли облегчения или отчаянья - та не понимает.
- Вонён, у меня для тебя есть две новости. Во-первых, я уезжаю из поместья на немалый срок - на севере и западе границы Империи подвергаются ежедневным рейдам противника, наша армия сильна, но и моё присутствие там - мой прямой долг, потому я отъезжаю сегодня вечером. Во-вторых, я приношу тебе свои соболезнования. Мне пришло письмо из твоего поместья, твой дедушка, господин Чан, умер вчера ночью. Слуги под присмотром Чонсона подготовят всё для похорон, потому не волнуйся и скорее поправляйся. - и голос его, ровный, лишённый начисто любых тональностей или волнения в её ушах начинает звучать всё отдалённее.
Она чувствует как её сердце всё реже пропускает удары, как всё сейчас происходящее ей становится совсем уже неважно - будто сознание уже открепилось от тела, не имея над ним больше былой власти. И новости о смерти дедушки, единственном кто на всём этом огромном свете до самого конца поддерживал, холил и любил её. Кто с самого детства играл с ней, обучал всему и бесконечно радовался любимым её успехам сильнее даже родителей - становятся красной шёлковой лентой. Этим шёлком её как связали по рукам и ногам - не двинуться больше. И тело теряет опору - на каких-то задворках девушка понимает, что вот перед глазами уже не то знакомое до истомы лицо, а своды белого потолка гостиной. В ней нет и толики страха, и ни ноты удивления, или разочарования, ей совсем всё равно, - хочется убедить себя в этом - только и колит почему-то так пребольно в груди. Как иголками. Сотнями таких маленьких игл впивающихся под самую кожу и так там и оставшихся.
Наверное, ей стоило бы сказать спасибо, что её смерть такая. Быстрая и почти безболезненная. Что её не удушили, как в юности пытались наёмники, что не сожгли в своих покоях, как маму в детстве, что не пронзили мечом насквозь, как бабушку при осаде дворца.
В конце концов предсказания всё же сбываются. Её пророчество мать знала с самого рождения, с того момента как впервые взяла крохотный свёрток укутанный в ворохи тканей, чтобы не продрог от ещё прохладных ветров марта. Это иронично, что и её рождение и смерть обе выпали на март.
Пророчество написанное кровью в день её рожденья, забрало жизнь из неё чужими руками за день до наступления её двадцати одного года.
Вонён не винит никого.
От судьбы не сбежать. Особенно если та предопределена с начала. Есть ли о чём сожалеть? Вся её жизнь - сожаление. Может, смерть станет для неё избавлением. Её рождение и так было долгие двадцать лет бельмом у всех на глазу. Рождена женщиной, которой готовили казнь, воспитана была отцом, который говорил ей быть сильной, любима искренне дедушкой и бабушкой, что и после смерти родителей не давали почувствовать и на секунду себя брошенной и обманутой. Все они мёртвы.
Не осталось больше ни одного человека, кто бы любил её. Кто бы плакал о ней.
Будет ли Забытье для неё прекрасным выходом? Искупит ли оно наложенную на неё вину?
Глаза цвета фиалок тускнеют. Веки тяжелеют и без способности ими владеть медленно закрываются, затворяя за собой растаявшее марево сирени - отпечаток наложенный действием яда. Нет большего в груди ритма живого, бьюшегося сердца, разгоняющего кровь. Нет тепла - кожа её становится всё холоднее, будто сами кости превращаются в лёд. Будто ушедшая зима нашла в ней свой последний приют.
Чан Вонён не может даже плакать.
От обиды. От горечи. От этой кроющей, оглушительной тоски. От холода. Последним её воспоминанием даже сейчас, на смертном одре, становятся такие пронзительные глаза цвета океанских волн, таящие в себе самых суровых демонов и метели севера, откуда их обладатель родом.
Знала ли она ещё утром, что не доживёт до вечера? Да. Выпила бы тот чай, с первого же глотка поняв, что за собой тот влечёт? Конечно. Пришла бы в этот дом, к нему, если бы только предположила чем всё кончится? Без сомнений. Проклинает ли свою любовь к человеку её сгубившему? Вопрос без однозначного ответа.
Чан Вонён, жены герцога Пака, юной прелестной девушки в самом расцвете сил, не стало к четырем часам дня. Её смерть повергла в шок многих, но вопреки её собственным ожиданиям - одно сердце по ней плакало. Кровавыми, с привкусом железа слезами, с долгими истериками за толстыми стенами закрытых изнутри на замок комнат и надрывным воем, сильнее и отчаяннее криков раненого зверя.
Жизнь полна выборов.
Каждый выбор влечёт за собой изменения. Каждое изменение неумолимо меняет судьбу.
Судьба не подвластна людям.
Как бы вы не стремились всё исправить и переписать набело - это не просто страница книги, которую можно с лёгкостью вырвать.