Трудный Путь, или Младшая Хатаке [Naruto | Наруто]

       Прошло уже несколько дней с момента получения страшного письма — сколько именно, Карма не знала, да и, честно говоря, не хотела знать. Она не знала, как ей жить и что делать, а главное, зачем и для чего, — что уж там говорить о счёте времени. Больше оно не имело значения, как и многое другое. И без того потревоженный внутренний покой шиноби рухнул окончательно, рассыпавшись в обожжённую стеклянную пыль. Раньше у неё была семья — да, маленькая, да, неполная, но она была. Теперь же... Теперь весь мир стал серым и бессмысленным, ведь у неё не осталось ничего: ни мыслей, ни чувств, ни стремлений — лишь бесцветная, безнадёжная пустота.

       С того самого дня девочка почти всё время спала: измученное сознание пыталось абстрагировать подростка от суровой действительности, позволить ему уйти от неё и забыться, укрывшись от всех бед и несправедливостей реальности в тихом царстве Морфея, готовом каждому даровать свой — пусть эфемерный, — но всё же покой. За эти несколько дней, полных боли и горечи, она сильно побледнела и даже осунулась, лицо её потеряло то детское выражение, какое свойственно её возрасту, и как будто бы стало выглядеть старше. Когда-то светлые большие глаза её потемнели, потеряв свой прежний блеск и живость, а вместе с ними бесследно пропали и те искорки интереса, которые нередко мелькали в них, когда Курай что-то занимало. Тёмные — обыкновенно такие непослушные — волосы её находились в непривычном порядке, аккуратно обрамляя печальное лицо, черты которого теперь, казалось, заострились и стали более резкими, — вихры девочки словно понимали, что нет больше тех заботливых рук, что всегда умели их бережно расчесать и уложить.

       Даже жилище, подобно своей хозяйке, пребывало в полном унынии, и атмосфера в нём была самая угнетающая: везде стоял полумрак, который язык не повернулся бы назвать приятным или успокаивающим, — наоборот, он зловеще навис над всем, будто бы желая похоронить в себе всё живое и неживое, сведя разницу между ними к нулю; серая пыль постепенно захватывала всё бо́льшую территорию; а воздух был спёрт и неподвижен — даже густ и вязок, словно желе, — с немым укором свидетельствуя о том, что окна не открывались долгое время, — о произошедшей трагедии молча кричало всё.

       Внезапно раздался стук в дверь, наконец нарушивший мрачную, насквозь пропитавшуюся тоской и скорбью тишину, что висела во всех помещениях уже несколько дней, однако девочка как будто не услышала этого: ни один мускул её даже не дрогнул, ни одна эмоция не отразилась на неподвижном, словно выточенном из лучшего белого воска лице, — да и вряд ли она вообще возникла. Сейчас Курай ни до чего не было дела, особенно до того, что происходило снаружи, за пределами её внутреннего мира, обрушенного одним внезапным ударом судьбы.

       — Карма, ты здесь? — спросил Хатаке, а это был именно он, после очередной неудачной попытки привлечь к себе внимание стуком.

       Ещё этим утром, направляясь с отчётом о выполненной миссии к Хокагэ, он невольно стал свидетелем весьма и весьма оживлённой беседы двух ребят, которые, как он понял позже, были товарищами по команде Курай-младшей. Разговор их был о том, что вот уже несколько дней никто из них не видел темноволосую бестию на её излюбленном поле для тренировок, хотя раньше она регулярно там появлялась, нередко задерживаясь допоздна. Из случайно услышанного непродолжительного отрывка этого диалога Какаши понял, что скоро у них должна быть миссия, поэтому двое мальчишек и беспокоились о том, что Кармы нигде не видно: даже просто где-то на улицах деревни она и то им не встречалась. Такая информация о младшей сестре не могла не заинтересовать Хатаке — более того, она настораживала и вызывала смутные переживания. После этого он решил узнать у Томода́ши Банэ́, наставника тринадцатой команды, в которой и состояла Курай, адрес девочки — тому полагалось его знать, ведь он был её учителем, — чтобы удостовериться в том, что с ней всё благополучно, и опровергнуть все свои треволнения. Но на доклад об успешном выполнении задания для Хокагэ и поиски Томодаши ушло порядочное количество времени, так что до дома Кармы Какаши добрался уже далеко за полдень.

     Спустя несколько минут молчания, ставшего единственным ответом на вопрос, он попробовал открыть дверь, и та, к его удивлению, легко поддалась: она была не заперта. Луч света скользнул по тёмному дереву, рассеивая глухой мрак помещения, где по-прежнему стояла тяжёлая, давящая на сознание тишина, которая была какой-то неправильной, словно мёртвой. Спокойный внешне, но обеспокоенный внутреннее мужчина начал осматриваться свободным от повязки глазом, стараясь не упустить из виду ни единой мелочи. Он тихо прошёл вглубь квартиры, заглядывая в комнаты, поскольку был уверен в том, что Курай дома: будь это не так, вряд ли бы она оставила дверь открытой. Однако эта же чёртова дверь также могла свидетельствовать и о том, что произошло что-то из ряда вон выходящее, и тогда дальнейшие поиски девочки имели все шансы сильно затянуться, если вообще не окончиться провалом. С каждым неслышным шагом и тревожной мыслью волнение Какаши за свою новоиспечённую сестру всё больше разрасталось, неприятно ворочаясь где-то внутри и не давая ему ни секунды покоя. Открыв дверь по правую сторону от себя, он, наконец, обнаружил Карму, без единого движения лежавшую на совсем сбившемся покрывале, значительная часть которого свисала с кровати.

       — Так ты всё-таки здесь, — с едва проскользнувшим в голосе облегчением негромко сказал Хатаке — однако облегчение это сменилось новой, ещё более сильной волной беспокойства, едва он увидел её чересчур бледное лицо, лишённое какого-либо выражения, и пустые, словно застывшие глаза, казавшиеся безжизненными. Немного помолчав, он осторожно опустился на пол возле изголовья кровати, присев на корточки, чтобы быть на одном уровне с лицом Курай-младшей, и очень тихо — почти шёпотом — спросил: — Что произошло?

       Девочка никак не отреагировала, словно ничего не видела и не слышала, а взгляд её по-прежнему был остекленевшим, будто она была бездушной куклой или мертвецом, а вовсе не живым человеком. Нет, физически она была, безусловно, жива, что же касается её душевного состояния... Говорят, что глаза — это зеркало души, и если это действительно так, то её душа была выжженна дотла, ведь в потускневших глазах Кармы отражалось лишь тёмное пепелище. Всё это вызывало в её старшем брате неподдельную тревогу, если не страх, ведь он уже не один раз видел такой взгляд у разных людей и прекрасно знал, что он означает.

       — Карма, — снова позвал он, в этот раз чуть громче. — Я знаю, что ты можешь меня услышать. Ответь, пожалуйста, или хотя бы просто посмотри на меня. Я хочу помочь тебе.

       Наконец, взгляд серых глаз сфокусировался на обеспокоенном лице, наполовину скрытом маской, и девочка слегка шевельнулась, после чего опустила ресницы, скрывая своё потрескавшееся зеркало израненной души за едва ли не полупрозрачными ве́ками. Тонкие бледные губы её слегка дрогнули. Нет, ей никто уже не сможет помочь, ведь вернуть умершего человека к жизни, как ни прискорбно, просто невозможно. Почему судьба складывается именно так, почему она порой столь жестоко обходится с людьми? Она не знала. Вряд ли вообще найдётся кто-то, кто сможет однозначно ответить на этот вопрос. Однако, пусть Курай и понимала, что никто не сможет исправить случившиеся, пусть и решила твёрдо, что восстановить душевное равновесие уже никак не выйдет, пусть и не видела больше ни в чём смысла, — с приходом Какаши Хатаке к ней вернулась способность мыслить. Да, где-то в груди, в районе сердца у неё по-прежнему была сквозная пустота, но это уже нельзя было назвать тем полным отчуждением от внешнего мира, которое взяло верх над девочкой и не отпускало последние несколько дней.

       В таком молчании незаметно прошло около получаса, и, как ни странно, за всё это время никто из этих двоих ни разу не пошевелился: Карма по-прежнему лежала, закрыв глаза, а Хатаке сидел перед её кроватью, тревожно всматриваясь в изнурённое лицо младшей сестры, но тем не менее не решаясь больше ничего говорить. Он терпеливо ждал, когда она ему ответит, поскольку понимал, что ей требуется время на то, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями: в том, что случилось что-то действительно очень серьёзное, ему сомневаться не приходилось. Какаши не был уверен в том, что вообще получит какой бы то ни было ответ, но всё равно продолжал ждать с мягким упорством. Он прекрасно понимал, что утешения вроде: «ничего страшного, всё будет хорошо», — вероятнее всего, будут попросту неуместны; настойчивые расспросы могут только усугубить ситуацию, ведь настырно выяснять у человека, что же у него такого случилось, — всё равно что выворачивать его наизнанку, заставляя пережить случившееся снова. Также он понимал и то, что о каком-либо давлении сейчас не могло быть и речи, — это последнее, что могло бы посодействовать в такой ситуации. Поэтому он решил до поры до времени ничего не выспрашивать и не надоедать, пытаясь что-либо выяснить, — он предпочёл неслышно и почти незримо находиться рядом с Курай, молчаливо поддерживая её и ожидая, когда девочка сама захочет ему рассказать, что произошло. Такая тактика куда больше была ему по душе.

       Зачастую людям вовсе не нужны все эти расспросы, утешения и сочувствие, соболезнования и так далее — им просто нужно, чтобы кто-то какое-то время побыл рядом и готов был выслушать их, не перебивая и не залезая в душу, или чтобы этот «кто-то» просто помолчал вместе с ними. Вот и всё, что им порой требуется, — такие нехитрые и, казалось бы, простые действия, которые, однако, выполняются на удивление редко.

       — Мама... не вернётся... — наконец еле слышно произнесла Карма едва различимым голосом, севшим от долгого молчания и недавнего нервного потрясения.

       Хатаке вновь с грустью взглянул на свою младшую сестру. Он всё понял. Он понимал её так, как, наверное, не смог бы понять никто другой, — всё то, что сейчас испытывала Курай, было ему до боли знакомо, ведь он точно так же остался совсем один, наедине со всеми своими страхами и переживаниями, когда его отец, подтолкнутый осуждением со стороны окружающих, покончил с собой, не выдержав груза вины. Вернее, это тогда Какаши думал, что остался один-одинёшенек на всём белом свете, который в то время казался ему вовсе и не белым, а безысходно-чёрным. Но сейчас у него есть младшая сестра, а у неё есть он — её старший брат, и он обязательно вытащит её из того кошмара, который она переживала.

       — Я понимаю, тебе сейчас тяжело, — аккуратно начал он, стараясь не причинить ей ещё бо́льшую боль неосторожным словом, — и не могу оставить тебя тут одну, во всяком случае, какое-то время точно. Пока что ты будешь жить у меня, но если захочешь жить одна, то препятствовать и удерживать тебя насильно я не стану, — мягко, неспешно, но вместе с тем и чётко проговаривая все слова, он внимательно следил за реакцией девочки. Не встретив особого протеста, он продолжил: — Мне бы хотелось, чтобы ты жила со мной, пока не вырастешь, но всё же это должен быть твой личный выбор. Ты вправе отказаться, однако время от времени заходить проверить, всё ли у тебя в порядке, я буду в любом случае.

       Он предоставил ей выбор. Он поступил так, как всегда поступала она. Столько раз Карма слышала похожие слова от своей мамы, которая всегда оставляла выбор за своим ребёнком, напоминая только, что это мера его ответственности и за любые последствия этого выбора отвечает в первую очередь совершивший его. Однако говорила она всегда без угроз, это даже нельзя было назвать предостережением — скорее, она просто объясняла дочери суть вещей. Впрочем, эта умная женщина всегда была готова помочь ей, если что-то всё же шло не так, как должно было идти, поэтому маленькая Курай чувствовала и свободу действий, и свободу выбора, и, конечно, определённую ответственность за принятые ею решения. Но самое главное — при этом она всегда чувствовала поддержку родителя и знала, что может рассчитывать на неё, что бы ни случилось. У матери с дочерью были очень доверительные отношения, построенные в первую очередь на понимании друг друга.

       И вот теперь все эти вновь нахлынувшие воспоминания, вызванные одной лишь фразой, были ей словно нож по сердцу, ведь больше не будет тех — всегда таких спокойных — разговоров, не будет той умиротворяющей тишины, когда слова без надобности, — больше не будет ничего этого. И девочка больше никогда не увидит тёплого взгляда ярко-голубых глаз, смотрящих на неё с таким пониманием, с каким не смотрел никто другой; не увидит доброй улыбки, какая была только у её матери. Подобные мысли только ранили, но больше некому было сказать те успокаивающие слова, которые мама всегда говорила своему чаду, если происходило что-то из ряда вон. От безысходности ей хотелось выть, бросаться на стены, но это, увы, ничего бы не изменило. По бледной щеке девочки скатилась одна-единственная слеза — прозрачная и чистая, словно горный хрусталь.

       Вновь поддавшись острым сожалениям и тоске, Карма опять почувствовала себя до невозможности одинокой и беззащитной. Она снова проваливалась во тьму. Ей нужен был кто-то, кто мог её выслушать и понять; кто-то, кто мог поддержать и помочь найти пропавший смысл; кто-то, кто мог дать то родное тепло, которое исчезло вместе с самым дорогим ей человеком, и защитить от враждебной, леденящей душу пустоты; кто-то, кто просто мог побыть рядом. Ей нужен был хоть кто-то, хотя бы один лучик света, чтобы рассеять непроглядный мрак, обступивший её со всех сторон. И старший брат, о существовании которого она напрочь забыла, готов был стать этим «кем-то», даже не так — он хотел стать тем, кто вернёт девочке всё то, что она потеряла, вернёт её саму. Пусть он не сможет вернуть к жизни умершего человека, пусть не сможет стать его заменой, но он обязательно сделает всё для того, чтобы заполнить ту пустоту в душе сестры, что образовалась после смерти её матери. Ведь он не может потерять и последнего своего родного человека. Ведь больше уже действительно никого не осталось, кроме этой девочки. Девочки, которая не должна запутаться в себе, не должна заблудиться в этом мире и потеряться, не должна совсем утратить всякий свет надежды и сгинуть в одиночестве. Потому что никто не должен быть потерян и одинок: будь то маленький ребёнок или ищущий себя подросток, уверенный юноша или спокойная девушка, серьёзный мужчина или добродушная женщина, задумчивый старик или улыбчивая старушка, — никто, ни одна душа не должна исчезнуть в безмолвной темноте бессмысленности.

       Карма слабо кивнула, принимая предложение своего старшего брата.