Трудный Путь, или Младшая Хатаке [Naruto | Наруто]

       «Карма, дорогая... Даже не знаю, как сказать тебе это, но не сказать я просто не могу: это было бы несправедливо по отношению не только к тебе, но и к ещё нескольким важным людям. У меня мало времени, но я должна рассказать тебе хотя бы вкратце.

       Тебя родила другая женщина, но ты, пусть и не по крови, всегда была мне родной. Твоих настоящих родителей звали Райдэн и Сакумо Хатаке, соответственно, сенсей Какаши приходится тебе родным братом. Наверняка у тебя возникнет вопрос: «Как же так?» Я на него отвечу. Тринадцать лет назад в лесу, что находится к северу от деревни, я увидела лежавшую среди деревьев женщину со сжатой в руке запиской (её послание лежит в книге «Обезьяний остров», которую ты сможешь найти на верхней полке книжного шкафа в моей комнате) и с новорождённым младенцем, завёрнутым в тёплую кофту, который громко плакал, чем и привлёк моё внимание. Этим младенцем была ты.

       Прости, что скрывала это столько лет. Должно быть, теперь ты возненавидишь меня за эту ложь... Но как раз в то время Белый Клык покончил с собой, а Какаши Хатаке, его сын и твой старший брат, сам был слишком юн, чтобы оставить на него совсем маленькую сестру. Поэтому я и решила сохранить всё в тайне и растить тебя как родного ребёнка. Возможно, это было не самое правильное решение, но я о нём не жалею. Только искренне прошу прощения и у тебя, и у Какаши, и у ваших покойных родителей — за то, что всё вышло так нескладно.

       И ещё кое-что... Есть ещё одна правда, которую я была вынуждена скрывать: я состояла в АНБУ. С твоим появлением я ушла из организации и открыла питомник для почтовых птиц, однако некоторые задания мне всё ещё поручали. Должна признаться, их я нередко выполняла ночью, пока ты спала; за что тоже прошу меня простить. Возможно, из-за моих долгих специальных заданий ты уже начала догадываться об этом.

       Почему я вдруг написала это всё? Миссия провалена. Совсем скоро противники будут здесь, я не в состоянии передвигаться, а все остальные члены команды уже мертвы. У меня не остаётся иного выбора, кроме как уничтожить себя вместе с ними, чтобы лишить  возможности узнать какую-либо информацию о Конохе.

       Доченька, даже если ты будешь меня ненавидеть после раскрытия всех этих тайн, прошу, прости меня за то, что так долго скрывала от тебя правду, прости, если я делала что-то неправильно, прости за то, что я сделаю сейчас. Я всегда считала и считаю тебя своей родной дочерью, желала и желаю тебе только лучшего. Я очень любила и буду любить тебя всегда. Не печалься обо мне и проживи счастливую жизнь. Я верю, что ты вырастешь в прекрасного человека и станешь превосходным шиноби. У тебя обязательно всё получится, если ты по-настоящему захочешь. Только постарайся поменьше лениться и побольше уделять внимания мелочам: зачастую именно они и являются самым важным. Дорожи даже теми моментами, которые кажутся незначительными, ведь из таких моментов, в сущности, и состоит наша жизнь. Но хватит наставлений: уверена, ты со всем разберёшься. Я очень рада, что в тот день нашла тебя и растила эти прекрасные тринадцать лет. Я была действительно счастлива с тобой. Пожалуйста, прости меня за всё, если сможешь.

Твоя вторая любящая мама»

       Тело девочки онемело, а из вмиг потемневших глаз полились горячие слёзы. Она раз за разом перечитывала строчки, написанные таким аккуратным и до боли родным почерком, но не верила. Не хотела верить. «Совсем скоро я вернусь», «ну, я пойду, не сиди допоздна», «через месяц мы с тобой обязательно сходим поесть наше любимое мороженое в то чудесное кафе», «подожди меня немного» — все эти фразы... Что они означают теперь? Чем стал тот тихий мелодичный голос, тот заботливый тон, та добрая улыбка, которая была только у её матери? Столько раз она уходила и всегда возвращалась домой, так почему же так не случилось и на этот раз? Почему теперь вместо неё лишь бумага — этот бездушный белый лист? Огромный болезненный ком, казалось, навсегда застыл в горле; он не позволял Карме ни что-либо сказать, ни даже дышать — да она и не хотела. Ведь это действительно конец. Больше ничего не будет. Ничего... Это слово, которому никогда не придают большого значения, теперь означало для неё так много. Слишком много. Оно размеренно перечисляло всё то, чего теперь не будет, услужливо воспроизводя в памяти все те моменты, которые больше не повторятся, и тем самым разрывая маленькую душу на части снова и снова, заставляя её страдать с каждой минутой всё сильнее. Мыслей не было — они исчезли; но обрывки фраз, счастливые мгновения, любимый голос и родное лицо так и стояли перед глазами. Стройный силуэт; длинные каштановые волосы, всегда так красиво волнами рассыпающиеся по плечам; правильные черты светлого лица, всегда имеющего такое мягкое выражение; искрящиеся глаза в обрамлении тёмных ресниц, так напоминающие два тёмно-голубых озера невероятной глубины; забавная маленькая родинка под левым глазом; тихая и нежная улыбка — всё такое настоящее, как будто мама рядом, как будто она здесь, как будто протянешь только руку — и сможешь дотронуться до неё, вновь услышать её смех и ощутить её тёплые прикосновения. Но нет, всё это только иллюзия, и сто́ит только ей рассеяться, как перед девочкой снова будет лишь пустота, холодная и безразличная, лишь отчаяние, бездонное и безнадёжное, лишь боль, невыносимая и не прекращающаяся ни на миг...

       Сердце, казалось, впервые так явственно ощущалось в груди: оно часто билось и нестерпимо болело самой сильной болью, какая только может быть на свете, однако сознание Курай продолжало её мучения, любезно показывая моменты, которые она раньше не ценила, попросту не обращая внимания на многие вещи: она не придавала особого значения фразам матери вроде «я тебя люблю», не замечала появившееся на себе во время сна тёплое одеяло, как и не замечала сделанный специально для неё вкусный горячий чай в холодные зимние вечера — на все проявления заботы девочка чаще всего говорила, что уже не маленькая и может всё сама. Как же она ошиблась... Ошиблась жестоко, и урок, преподнесённый ей самой жизнью, будет столь же суров. Теперь тяжёлое чувство вины и острые сожаления пронзали всё её существо и терзали её душу — они навсегда поселились в её детском сердце, не давая ранам и шанса затянуться. Почему она не обращала на всё это внимания? Почему такие значимые вещи всегда казались ей какими-то совсем незначительными мелочами, пустяками? Почему она поняла, что всё это было очень важно, только тогда, когда что-то исправить стало невозможно?

       «Почему?..» — часто этот вопрос остаётся без ответа, возможно, часто даже сверх меры; и нередко задаются им лишь тогда, когда уже слишком поздно, когда уже ничего нельзя поправить — когда остаются лишь горькие сожаления, конца которым нет... Говорят, на ошибках учатся, вот только никто почему-то не говорит, что ошибки эти могут обернуться страшной болью; не говорит, что они могут свести с ума; не говорит, что они в конце концов могут уничтожить душу, разорвав её на мельчайшие потрёпанные лоскуты. Этого никто не говорит — и потом человек остаётся с мучительным чувством один на один.

       Вдруг накатившие эмоции, пожиравшие шиноби изнутри, яро требовали того, чтобы их немедленно выпустили, а боксёрская груша с радостью готова была принять их на себя, только бы облегчить страдания её владельца. В полном отчаянии Карма избивала спортивный снаряд, молча глотая горькие слёзы и всё больше от них же задыхаясь. Силы медленно, но верно покидали её, а душевная боль всё никак не уходила, и девочке не становилось лучше — как это всегда бывало обыкновенно — ни после двух ударов, ни после трёх, ни после нескольких десятков. В груди у неё будто образовалась огромная дыра, которую уже ничто и никогда не сможет заполнить.

       Так прошло какое-то время, которое, впрочем, теперь не имело для Курай абсолютно никакого значения — оно потеряло для неё всякий смысл, как и всё остальное. Полностью обессилевшая, она в изнеможении рухнула на колени, смотря в никуда пустым взглядом мертвеца. Обычно такие живые и выразительные глаза её потеряли свой блеск и померкли, превратившись в пепелище, полное скорби. Слёзы давно иссякли, однако боль, поселившаяся в сердце, нисколько не стала слабее — наоборот, она ранила в тысячи, в миллионы раз сильнее самого остро заточенного клинка, удар которого сейчас показался бы девочке безобидной царапиной. И если физическая боль всегда со временем проходила и её можно было заглушить, то боли душевной Карма противопоставить ничего не могла. Оставалось лишь медленно тонуть в этом бескрайнем и ужасно несправедливом море обжигающе холодной тоски.

       Она была совершенно потеряна.

       Она была убита беспощадно пронзающим её чувством одиночества и просто нечеловеческой горечью от утраты единственного дорогого ей человека.