ОТТЕНОК ПЯТНАДЦАТЫЙ
«Мы любим тех, кто нас не любит,
Мы губим тех, кто в нас влюблён.
Мы ненавидим, но целуем,
Мы не стремимся, но живём».
Морозный холод пробежал по спине, где ещё минуту назад я ощущала тепло. Знала, что он убежит, словно вор, отобрав то, за чем пришёл прошлой ночью. То, чего нельзя лишить дважды. Не должна была ожидать от него чего-то другого, ведь выучила характер учителя наизусть. Понимала, что за чередой страстных и неразборчивых поцелуев последует такая же череда болезненных укусов с привкусом крови.
Поднялась на локтях, наблюдая за тем, как Тэхён, не торопясь, одевался, просовывая руки в рукава чёрной футболки, цвет которой словно отображал внутреннее состояние его души. Опустила взгляд, скользнув по крепким бёдрам и его мужскому естеству. Даже в полутьме было видно, как на нём багровела кровь. Позорно. Низко. Мы будто уподобились животным, которые без высоких чувств справили физические потребности.
С каждым его толчком мы всё больше отдалялись друг от друга. Но мне не хотелось этого. Я желала обратного — быть ближе и роднее. Но Тэхёну это было не нужно. Он всего лишь главный актёр в этом дьявольском спектакле.
Звяканье пряжки ремня, которую учитель застегнул длинными пальцами, и взгляд, адресованный мне. Мы столкнулись глазами, словно металлическими клинками, полыхая ненавистью друг к другу и рассыпая искры во все стороны.
«Я ненавижу тебя, Ким Тэхён». — Знала, что он презрительно хмыкнет и развернётся, чтобы уйти, не проронив ни слова, словно храня в себе прежнее нутро, не привыкшее к речам.
Но у двери учитель резко остановился, положив ладонь на ручку двери, и странно улыбнулся своим мыслям, выдавая их вслух:
— А я и не думал, что ты позволишь этому случиться, хотя желал тебя уже давно. Ты слишком наивна, Хон Ми. И твоё непонимание природы мужчин может привести к очень плачевным последствиям.
«Как ты можешь так говорить, когда отобрал у меня последнее?» — Мне хотелось плакать, но два глубоких колодца уже давно высохли, примерно с того момента как в нашей истории появилась Сохи.
— Только не смей говорить, что это случилось исключительно по моей воле. — Тэхён усмехнулся, а в его взгляде заиграл опасный азарт. — В твоих глазах я прочёл одобрение и нежелание того, чтобы я прекращал свои действия.
Я собрала волю в кулак, со всех оставшихся сил швырнув в наглеца подушку, выбрасывая вместе с ней тот гнев, что жёг нутро при виде безразличного лица. Надеялась на то, что это могло компенсировать задетое эго.
«Сукин ты сын!»
— Ай-ай-ай, — он наигранно покачал головой, поднимая с пола брошенный предмет. — Таким девочкам, как ты, нехорошо браниться. Или хочешь, чтобы я тебя наказал?
В мгновение ока Тэхён снова оказался у моей кровати и, словно демонстрируя свою власть, обездвижил моё тело, подавив всяческие попытки сопротивления. Одной ладонью он держал в своей хватке кисти обеих рук, а телом навалился сверху и пальцами свободной руки стал пробивать дорожку к заветному...
Его абсолютно не стесняла моя обнажённость, а только больше заводила и пробуждала новое желание, окатывая содрогающейся волной и дрожью по всему исступлённому телу. Длинные пальцы скользнули по взмокшей промежности и ловко пробрались внутрь, начиная с характерным звуком двигаться внутри. Он пользовался моей податливостью, заставляя меня двигать бёдрами навстречу, всхлипывать и испускать немые стоны одновременно, глядя на то, как медленно поднималась ширинка его штанов. И, чёрт побери, мне не было больно, как ещё совсем недавно, а напротив — до изнеможения приятно.
— Маленькая негодница! — кряхтел Тэхён, наблюдая за моим лицом, по которому пробегала тень истомы и наслаждения. — Ты же сама этого хочешь, — пробормотал он.
Тэхён нарочно вытянул пальцы раньше времени, так и не позволив волне экстаза накрыть своей желанной пеленой моё до предела напряжённое тело.
— Скажи, что хочешь этого, — сладко пропел он на ухо, игриво закусив мочку.
«Хочу...» — вопреки моей воле появилось в голове, прежде чем я успела обдумать всевозможные последствия.
Губы Тэхёна расплылись в приторной улыбке, но затем из его горла вырвалось недовольное хмыканье.
— Конкретнее, Ми. — Видел, как я извивалась, сжимая под собой уже свободными ладонями скомканные белые простыни. — Будь хорошей девочкой. Ты же знаешь, что я люблю конкретику.
«Хочу тебя», — он добился того, чего желал. Чтобы я пренебрегла собственной честью, унизилась и просила... Нет, даже молила его об этом.
— Точно? — всё ещё медлил Тэхён, дразняще водя языком по моему животу, а затем очертив линию вдоль, остановился чуть ниже пупка.
«Да, да, да!» — Кричал мой разум, уже совсем не сопротивляясь телу.
Учитель снова усмехнулся, опустившись ниже. Замер в нескольких сантиметрах у лона, словно собирался...
Я попыталась резко сдвинуть ноги, стыдливо пряча глаза под ладонями, но он и это предусмотрел, крепко держа мои бёдра на достаточном расстоянии друг от друга.
Склонился ниже, дыша прямо в пах. А я умирала от стыда, когда чувствовала осторожное и влажное касание языка на поверхности. Тэхён не спешил проникать внутрь, слизывая естественную смазку. Я наткнулась глазами на его, из-под лба шаловливо глядевшие в мои. Как всегда чёрные и на сей раз безумные. Тэхён без предупреждения ворвался языком внутрь, заставив меня нервно елозить на кровати, превратившейся за последние несколько часов в самое настоящее ложе любви.
Он то входил, то выходил, не давая возможности даже отдышаться. Сминал пальцами ягодицы, укладывал меня в более удобное положение.
И за палитрой таких ярких красок в одинокую комнату пришли серые тона, сопровождавшиеся уходом учителя из комнаты. Он обвёл меня возбуждённым взглядом, вытер пальцы о твёрдый матрац, обуздал своё желание, чтобы затем бросить: «Не нужно было влюбляться в меня».
Унизил. Уничтожил. Определил мне цену. Растоптал последнее, что трепыхалось в груди потухающим пламенем — любовь к нему. Это чувство должно приносить неописуемую радость и пьянящий восторг, но мне оно ничего не принесло, кроме горького послевкусия от поцелуев Тэхёна на похолодевших устах. И страданий. Бросил последнюю фразу, словно торговец, установивший свою жалкую цену на воображаемом аукционе, купив не продаваемый товар. Голос и честь, которых на обычных рынках не найдёшь.
Да и купил ли он? Нет. Скорее, по-собственнически забрал.
С тех пор, как только в моей голове появлялись мысли о самоубийстве (а случалось это довольно часто), Тэхён всегда оказывался рядом, следуя по пятам и следя за тем, чтобы не воплотила их в реальность. Не то чтобы он волновался за меня и не желал моей смерти, а, скорее, просто не хотел чувствовать себя виновником чьей-то гибели. Но это же полный абсурд! Ведь куда страшнее то, что Тэхён загубил мою душу, превратив её из чистой и невинной в грешную, смердевшую гнилью и пагубой. Я возненавидела всё. Меня раздражала каждая мелочь. Он превратил нас обоих в больных шизофренией, отчётливо менявшихся в присутствии друг друга, словно боясь показать один другому слабости, испещрившие наши потерянные души. И чья была чернее — я не знала.
За холодной и дождливой осенью, пропитавшей своей сыростью всё в округе, наступила зима, приход которой я совершенно не заметила, хотя и часто глядела пустым взглядом в окно. Не разделила радости остальных, когда выпал первый снег, подарив марной и чёрной земле непривычную белизну. Ах, если бы только этот самый снег покрыл своим толстым слоем моё поганое сердце, сотворив из него новое. Но, увы, это было невозможно.
Учителя на занятиях не переставали недоумевать, почему из разговорчивой ученицы нынче невозможно было вытянуть и слова. А я всё продолжала молчать... Не по своей, правда, воле.
А когда в предверии рождественских каникул позвонила мама и сходу начала извиняться за то, что у них не получится забрать меня на праздники домой из-за полного завала у папы на работе, то не услышала от меня ни слов осуждения, ни упрёка, которые хорошо читались на моём озлобленном лице. Я просто швырнула трубку на стол, не желая больше слышать жалкие оправдания, потому что мне они были противны.
Залы и кабинеты постепенно опустели, комнаты стали непривычно чистыми, а кровати — постоянно заправленными. Воспитанники пансиона возвратились к своим семьям, чтобы разделить рождественскую радость с родными и близкими. В заведении остались лишь те, у кого не было дома за его пределами. Поэтому пустые коридоры стали беспокоить своими одинокими шагами только я, директор Хва, пожилая медсестра, учитель Ким и ещё пара воспитанников, которых также по каким-то причинам не забрали домой.
Я избегала любых встреч с немногочисленными обитателями, а в особенности с Тэхёном и медсестрой. Мне уже нечего было ей сказать, даже если бы захотела. Что совершилось — того не воротишь. И хотя я упорно отрицала свою любовь к учителю, затоптав росток этого нежного чувства в своём сердце, понимала, что что-то всё-таки теплилось внутри, когда за поворотом видела его высокую тень и слышала знакомые широкие шаги...
Теперь на две недели в моей жизни прекратили своё существование распорядок, домашние задания, скучные занятия, ношение формы и другие формальности, которые в учебное время воспитанники пансиона обязаны были соблюдать. Я просто стала бесцельно существовать в своём немом мире. Огородила молчанием и одиночеством злое сердце, полагая, что только жесткость смогла бы сделать меня неуязвимой, избавила бы от боли и бесконечных слёз. Я перестала плакать. И, казалось, стала превращаться в куклу, лишённую человеческих чувств.
А Рождество я справила весьма скучно.
***
Вообще, я не собиралась куда-либо идти в канун праздника. Но внутри что-то не давало мне покоя, буквально выталкивая из толстых стен пансиона.
Не уделив должного времени сборам, я выскочила наружу в тоненькой куртке, не зная, что на улице было довольно холодно. Ведь я уже неизвестно сколько не выходила наружу.
С непривычки сощурилась от яркого света, который отражал белый снег, храня в себе чистоту небес. Вдохнула морозный зимний воздух, неприятным холодом обжёгший лёгкие, и выпустила тёплый пар изо рта, словно какой-то курильщик. Всегда любила делать так в детстве, воображая себя с сигаретой в руках.
Для того чтобы оказаться в городе, нужно было всего-то спуститься с холма, на котором, собственно, и расположился пансион. Этот путь должен был занять не более пятнадцати-двадцати минут.
На протяжении всего дня я петляла по украшенным улочкам, сожалея о том, что не могла стать частью величайшего из всех праздников, ведь настроение было совсем никудышним. Разглядывала рождественские витрины, съедобные красно-белые конфеты в форме посоха, разноцветные гирлянды, непременно зажжённые уже поздно вечером, большие и маленькие ели, ставшие ещё несколько веков назад символом зимних каникул.
Все люди куда-то спешили, наверняка, для приготовления праздничного ужина, неся в обеих руках огромные сумки с покупками. Я же, нащупав в кармане несколько смятых купюр, рассудительно сэкономленных ранее, свернула в переулок, уперевшись в небольшое здание с еле горящей вывеской «Doble-Bar».
Безразлично пожала плечами, решив тоже по-своему справить Рождество, пусть и немного не так, как прежде.
Вечерело.
Полуденное солнце почти село за горизонт, и я, не раздумывая, толкнула дверь заведения от себя, проходя внутрь. В пансионе, разумеется, никому и дела не было до меня, поэтому, если бы я не появилась в канун праздника в своей постели, этого всё равно бы никто не заметил.
В зале царила приятная тишина, которую изредка нарушал стук стаканов о стол, создаваемый такими же одиночками, как и я сама.
Вообще, для меня являлся странным тот факт, что госпожа Чон не осталась на праздники рядом с Тэхёном, ведь у них же была любовь до гроба. Или, может, она снова его бросила, предпочтя кого-то другого, с более толстым кошельком? Я улыбнулась своим мыслям, злорадствуя последнему предположению.
Прошла вглубь, ловя на себе отрешённые взгляды Богом забытых посетителей, и искренне посочувствовала бармену, который, по-видимому, если не был так же одинок, то по принуждению начальника торчал в такой день на работе.
Молча протянула записку, написанную перед входом в бар, которую украшали слова: «Что-нибудь покрепче», на что он недоверчиво уставился в моё лицо, мол, тебе-то хоть восемнадцать есть. Но я сделала вид, будто не заметила этого испытующего взгляда. Бармен тяжело вздохнул, попутно вытаскивая стаканы, ведь какое ему было дело до малолетки, которая сейчас собиралась нахлебаться до потери памяти, а потом за поворотом, согнувшись пополам, выдать всё в чистом виде. На его сонном лице читалось полное безразличие и лень вообще что-либо говорить.
Послушно смешав напитки, бармен поставил стакан передо мной. Взяла его в руки, приготовившись влить в себя дьявольский напиток, как кто-то с силой выдернул стакан из моих рук, поднёс к губам и на одном дыхании выпил сам...
Тэхён.
Какого чёрта он вообще тут делал?
— Как вы можете продавать алкоголь несовершеннолетней? — скривившись, спросил он, обращаясь к работнику.
На что тот вскинул руки, мол: «Эй, чувак, я же не знал». Учитель прищурил глаза, брезгливо кинул деньги на стол, схватил меня под руку и уверенно поволок за собой. И опомнилась я, когда мы уже стояли на улице.
«Ты что, следил за мной?» — Я повернулась к учителю спиной, спешно зашагав прочь.
— Нет... То есть, да, — быстро выпалил он, нагоняя меня широким шагом.
«Зачем? Почему не можешь дать мне спокойной жизни, в которой отсутствуешь ты?»
— Ми, погоди, — он крепко схватил меня за руку, резко развернув лицом к себе. Мы снова столкнулись глазами, читая во взглядах друг друга страх и нерешимость. — Ми, я бы хотел провести это Рождество рядом с тобой.
Дома, разделяющие тесные улочки, казалось, стали сжиматься ещё сильнее, нагромождаясь один на другой, небо потемнело на три оттенка, а я выдернула свою руку из его.
«Пошёл ты к чёрту».
Тэхён усмехнулся.
— На улице очень холодно. Если вдруг передумаешь и захочешь согреться, я буду ждать тебе здесь, — ткнул пальцем в ресторан напротив и стал отдаляться, вскоре скрывшись за его дверью.
Уже стало совсем темно. Звёзды усеяли небо, сочась тусклым светом сквозь его бархатную пелену. Воздух стал в разы морознее и холоднее. А в домах то и дело загорались свечи, где все семьи предвкушали Рождество. Снег под ногами приятно скрипел, и я брела обратно, в пансион, смутно припоминая дорогу.
И зачем только Тэхёну понадобилось тащиться за мной, а потом ещё и приглашать отметить праздник вместе. Он действительно вёл себя довольно странно: то унижал меня, то унижался сам. А говорят, непонятно, что творится в голове у женщин. Как по мне, так всё было с точностью до наоборот.
Погрузившись в собственные мысли, я не услышала скрипа снега под натиском чьих-то шагов, не увидела тени, что по пятам следовала за моей. И очнулась только тогда, когда кто-то крепко сжал меня в тёмном переулке, исследуя руками сопротивляющееся тело, а губами жадно впившись в мои. Я попыталась оттолкнуть незнакомца, но он был слишком силён. В воздухе витал неприятный запах спиртного, но насильник не был пьян, скорее, просто немного выпил, ведь праздник как-никак.
Однако уже в следующее мгновение мужчина отпрянул сам. Резко содрогнувшись, тут же согнулся пополам, держась руками за горло и плюясь кровью, которую даже в темноте было хорошо видно на белом снегу. Он хрипел.
Мгновение — и я всё поняла, разразившись истерическим хохотом. Тоже согнулась пополам, корчась от дикого смеха.
Казалось, ещё несколько минут назад я должна была стать жертвой изнасилования, но теперь, не разбирая дороги, я неслась в противоположном пансиону направлении, растирая замёрзшими ладонями по щекам чужую кровь.
С шумом влетела в тот самый ресторан, на который мне пальцем указал Тэхён, и быстро отыскала учителя глазами, не переставая громко смеяться и плакать одновременно.
Остановилась перед столиком, словив на себе его непонимающий взгляд, застывший в районе губ, испачканных кровью. Всё ещё смеясь и вытирая слёзы рукавом тонкой куртки, собственным голосом я бросила эту треклятую фразу ему прямо в лицо:
— Я ненавижу тебя, Ким Тэхён...