ОТТЕНОК ШЕСТНАДЦАТЫЙ
«А ты когда-нибудь любил?
До немоты, до дрожи в теле.
Когда кричать уже нет сил,
А нервы «к черту» на пределе».
В ту роковую рождественскую ночь я, не оглядываясь, бежала в пансион, не обращая внимания на крики Тэхёна, который почему-то пытался меня остановить. Бег сменялся спешной ходьбой, а спешная ходьба ещё более быстрым бегом. Перед глазами мелькали картинки воспоминаний, а в голове роилась целая куча вопросов.
Я забрала голос. Совсем так же, как и Тэхён у меня. Не имела права, не хотела, но забрала. Даже не зная имени того несчастного, обрекла его на вечное молчание. Потому что я была проклята. Небесами или преисподней — не знала.
В попытках подавить угрызения собственной совести, совсем не заметила, как быстро пролетели зимние каникулы, а на их смену пришла прежняя учебная рутина, от которой я уже успела отвыкнуть.
Слишком часто ловила на себе взгляды знакомых горьких глаз, словно он хотел мне что-то сказать. Но я упрямилась и не желала больше слышать и видеть Тэхёна, пытаясь положить конец страданиям и всей душой возненавидев того, кто мне их причинил. Мы с ним кружились, словно на каруселях, пытаясь непременно оказаться выше друг друга. А когда оказывались, не получали должного удовлетворения, наблюдая за болью на лице «соперника». Гордились собой, когда видели минутную слабость, превращая бессмысленные игры в безумие.
Мы лишались рассудка, Тэхён. И не желали остановить этот процесс, считая, что, сделав первым шаг навстречу, оказались бы теми, кто не смог побороть собственные чувства. И мы были на грани.
Я едва сдерживала себя на уроках рисования, чтобы не броситься к учителю в объятия, растрепать пепельные волосы, испортив утренний марафет Тэхёна к чертям, и быть ещё долго рядом, вдыхая сладость его тела. Сжимать до побеления костяшек с вечера выглаженную рубашку, ощущать тёплые руки на своей спине и, наконец, найти долгожданное умиротворение. Отбросить ненависть и смуту и просто крепко обнимать. Целовать до крови алые искусанные губы и чувствовать его всего. И знать, что отныне и навеки он был моим... Только моим.
Вообще, я могла бы долго описывать то, каким прекрасным был Тэхён в то утро, излагая мелом на доске очередное задание и по-прежнему продолжая молчать, точнее — делать вид. И, наверное, я так бы и не вникла в тему урока, если бы в углу доски, прямо под заданием, учитель Ким не написал следующее:
«Хон Ми, попрошу вас остаться после урока».
За спиной послышался шёпот, а я под партой стиснула кулаки. Вот чёрт. Знал, что я намеренно избегала его и понимала, что всё это время Тэхён действительно что-то хотел мне сказать. И он нашёл способ это сделать.
Волнение охватило тело, и если бы я не сидела на стуле, то непременно бы рухнула на пол, вызвав хохот у одноклассников. Низ живота неприятно свело, а внутри всё похолодело.
Ким Тэхён. Что ему от меня было нужно? Он и так забрал уже достаточно, и я чудом возвратила свой голос. Но остальное пропало навсегда, бесследно исчезло, как корабли, сбившиеся с курса среди вод Бермудского треугольника. Моя честь, невинность, не осквернённое такой жгучей ненавистью сердце — всего этого Тэхён бессовестно лишил меня.
Дьявол.
Пытался выглядеть столь галантно и безупречно, задурманить головы окружающих своей безукоризненной оболочкой, скрывая плешь, что проела нутро.
Желала, чтобы урок длился вечно, но звонок, раздавшийся в коридоре, вторгнулся в реальность и заставил меня вздрогнуть, а остальных — подорваться с мест и схватить учебники. А уже через минуту класс опустел.
Я не решалась подняться со стула, зная, что, если бы поднялась, то непременно бы упала, ведь колени дрожали, предательски ударяясь друг об друга. Учитель, до этого что-то писавший, оторвал взгляд от стола и въелся глазами прямо в меня. Теперь было можно так смотреть. Нас никто не видел. О нас никто не знал. Теперь можно было упиваться отражением собственной власти, которое он читал в моих глазах. Сунул ручку в колпачок, ослабил галстук и поднялся с места, сократив расстояние между нами.
А я уже предвкушала новые оскорбления, чувствуя их горечь на кончике языка. Поспешно убрала дрожащие руки под парту, чтобы не заметил волнения, и мысленно унеслась отсюда. Но унеслась не туда, куда хотелось, а туда, куда повело меня сердце. К нему, в жаркие объятия, которые ещё несколько недель назад согревали моё обнажённое тело.
Тэхён негромко откашлялся, снял круглые очки в тонкой оправе и положил их на край парты.
— Ми, — такой тихий-тихий шёпот, еле слышный, но, казалось, всколыхнувший глубины моего сердца и вывернувший его наизнанку, — я должен тебе кое-что сказать.
Видела, что он тоже волновался, теряя прежнюю маску безразличия. Я подняла глаза, взглянув на его лицо, на котором играли желваки, вздохнула и так же тихо сказала:
— А кто сказал, что я хочу это слушать?
Просто не собиралась снова становиться половой тряпкой для обуви Тэхёна, об которую он в очередной раз успешно вытер бы ноги. Резко поднялась с места, чтобы уйти, но он не позволил. Схватил кисти моих рук, как ещё совсем недавно на скомканной кровати, и припечатал к углу парты, блокировав всяческие пути отступления.
— Ми, послушай, это очень важно, — настаивал на своём Тэхён, обхватив ладонями моё лицо, которым я не прекращала отрицательно качать из стороны в сторону.
Слёзы брызнули из глаз, выдавая долгую обиду, и я сама не заметила, как маска гордыни упала с лица, обнажая такое ранимое сердце, животрепещущее и нуждающееся в заботе.
— Я люблю тебя, — прямо в губы прошептал он, опалив их горячим сладким дыханием.
Сердце бешено застучало, а ноги стали ватными. Но руки Тэхёна придержали меня, усадив на край парты.
— Не верю, — растерянно ответила я, с напором продолжив: — Где же ты был, когда я испытывала вечные головные боли от твоих мыслей? Где ты был, когда трахал Сохи, зная, что я умирала от отчаяния? Почему ты топтал и унижал мои чувства, хотя знал, что я была чиста, когда отдавалась тебе? Объясни мне! — Резко отстранилась, силясь восстановить напрочь сбитое дыхание, едва ли не задыхаясь от собственных слов, исполненных гнева.
Тэхён сильно закусил губу, глубоко вздохнул, словно медлил, и, наконец, хрипло начал:
— Это было давно. Тётя соврала тебе, когда сказала, что видела сон, предвещающий моё обретение голоса. Она не видела никаких снов.
Я слабо хмыкнула. А чего мне ещё следовало ожидать, когда в них не было ни капли искренности по отношению ко мне? Только ложь.
— Но, — в мои мысли вторгнулся такой знакомый голос, — когда-то давно у моей тёти была одна очень хорошая знакомая, предсказавшая, что в моей жизни появится человек, который спасёт меня от старых ошибок и вернёт голос.
— Не говори ерунды. Тебя так же одурачили, как и ты меня...
— Этой знакомой была твоя бабушка, Ми...
Я замолчала, еле сдерживая и слёзы, и ярость, вспыхнувшие во мне одновременно. А Тэхён тем временем продолжил:
— Она сказала, что мы распознаем того человека по резким головным болям в моём присутствии. А ещё сказала, что этот человек будет слышать мой голос... у себя в голове.
Тэхён поднял мой подбородок указательным пальцем, заставив взглянуть на него.
— У твоей бабушки было очень доброе сердце. Она сжалилась надо мной, подарив надежду, когда увидела потерянный взгляд двенадцатилетнего мальчишки. Знала ведь, как невыносимо больно было смотреть на мать, когда сначала её жёстко поимели, не обращая внимания на слёзы и мольбы прекратить, а потом всадили нож в горло. А я ничего не мог сделать...
Тэхён плакал. Отворачивался, пытался скрыть слёзы, сделать их невидимыми, стыдливо пряча лицо за рукавами белой рубашки. Судорожно глотнул ничтожную порцию воздуха и попытался успокоиться.
— А Сохи... — продолжил он дрожащим голосом. — Она просто появилась в нужный момент. Потому что в предсказании было одно очень важное условие. — Он остановился, заглянув в мои глаза. — Чтобы получить голос, я должен был поцеловать без любви, но клянусь, что не знал о последствиях. Не знал, что не обрету голос, а просто украду... — со стыдом промолвил он и потупил взгляд на моих острых коленях.
Так вот почему я вновь обрела свой, когда меня насильно целовали в том тёмном переулке.
— Но почему ты так долго медлил и не целовал меня раньше? Чтобы потом не причинять боль, играясь чувствами, — подала свой голос я, с вызовом подняв глаза.
— Потому что ещё в самом начале, с того самого момента, как ты нарисовала мой портрет и что-то ляпнула про красоту без слов, понял, что, чёрт побери, — выдохнул он, прислонившись своим лбом к моему, — кажется, я влюблялся. А потом эти чувства крепли. Но когда тётя мне сказала, что это ты та, кто должен вернуть мой голос, я испугался... Испугался, что если сейчас влюблюсь, то потом никогда уже не заговорю. Пойми, мне тоже было очень нелегко...
— И всё же, — оборвала я, — это не оправдывает твоё свинское поведение по отношению ко мне.
Тэхён сделал пару шагов назад, словно отступал.
— Ты права, Ми, — согласился он. — Не оправдывает. Я не достоин того, чтобы ты любила меня. И вёл себя так нарочно, чтобы загубить в тебе все чувства ко мне. — Учитель громко сглотнул. — Я просто хотел попросить прощения за свой эгоизм, за то, что другая вовремя затмила мой разум, чем помогла обрести желаемое. Но я упускал главное — человека, который был рядом и искренне любил меня, пожертвовав даже своим голосом.
Тэхён замер, прекратив сокращать дистанцию.
— Просто прости и забудь, словно этого ничего и не было. И... — он замолчал, наверное, решаясь сказать, — не люби меня больше.
Мгновение — и в комнате воцарилось молчание.
Мы больше не сражались взглядами, не мерились силами, а просто молчали, не находя нужных слов. Он открыл всю правду, позволив понять, что всё это время тоже испытывал боль.
— Зачем? Зачем тогда переспал со мной, если не любил?..
— Любил, — осёк Тэхён и виновато поднял глаза, — всё это время где-то глубоко в сердце. Просто боялся признать это.
— А сейчас?
— Люблю.
Кровь прилила к щекам, сердце снова ускорило темп, и я ушла в забвение, еле слышно прошептав:
— Тогда поцелуй меня.
Тэхён отрицательно покачал головой и сделал несколько отступательных шагов назад.
— Почему?
— Боюсь.
— Чего?
— Что ты снова потеряешь голос, и я сделаю тебе больно.
Я поднялась с места, в два шага пересёкши узкий проход между партами, и оказалась возле Тэхёна.
— А мне плевать, — безразлично бросила, словно речь шла о каких-то простых вещах. И на сей раз я прижала учителя к парте, заставив отклониться назад.
— Ми, забудь всё то, что было. Так будет лучше.
— Не хочу, — упрямо топнула ногой, словно пятилетний ребёнок, во что бы то ни стало желающий получить свою игрушку.
Сама привстала на цыпочки, зажмурила глаза и быстро коснулась чужих тёплых губ, вкушая аромат сладкой корицы. И когда Тэхён увидел, что ничего не произошло, перехватил мои руки, повернув вполоборота, и заставил упереться копчиком в уголок низкой парты.
Он целовал нежно и тоскливо, оттягивал губы и до изнеможения крепко прижимал к себе, словно боялся, что в один миг могла исчезнуть. Или увидеть, что из моих уст снова сочилась кровь. Тэхён, не разрывая поцелуя, аккуратно подхватил за бёдра и усадил на парту, продолжая медленно впиваться в губы. Дышал так, словно задыхался, но был не в силах оторваться, кладя тёплые ладони на мою талию и углубляя поцелуй, превратил его из невинного во взрослый. Мы хватались друг за друга, словно утопающий за соломинку, сминая пальцами мешавшуюся одежду. Иногда поднимала веки, чтобы убедиться, что это был не сон. Что передо мной действительно были чёрные глаза Тэхёна, его губы с причудливой родинкой в уголке, его руки, не отпускавшие ни на миг. Тогда я была уверена, что он не лгал. Тогда знала, что всё, что происходило, имело смысл и было неподдельно.
И мне... В ту хмурую зиму мне хотелось улететь вместе с ним куда-то далеко, где всегда тепло, где не слышно шума бесконечного океана, а только тихий плеск реки. Чтобы в тишине забвенно любить друг друга, даря обоюдные тепло и ласку, томно вздыхая и с радостью вознося себя на алтарь любви. Туда, где бы не было такой безграничной тоски и...
Внезапно в дверях раздалось чьё-то громкое оханье, за которым последовала тихая ругань, а потом до нас с Тэхёном донёсся знакомый насмешливый голос:
— Я же вам говорила.
Мы разорвали поцелуй, одновременно повернув головы к источнику шума и заметив в дверях злую, словно готовый броситься на красную тряпку бык, директрису, а рядом с ней ухмылявшуюся Сохи...
Просчитались. Влюбились и стали глупее. Потеряв бдительность за чередой скандалов и любовных игр, не заметили ненавистных глаз, что уже давно наблюдали за нами.
— Что здесь происходит?!
По телу пробежалась волна дрожи, словно с головы до ног облили кипятком. Тэхён, по-видимому, испытывал то же, раз, позабыв обо всём, произнёс:
— Мы можем всё объяснить.
Глаза директрисы и Сохи заметно округлились, и он понял свой промах.
— Ты, — ткнула указательным пальцем неистово дрожащей руки в Тэхёна. Как же мерзко становилось, когда она говорила, брызжа слюной и метая гневные взгляды, — наглый врун! — Казалось, ещё чуть-чуть, и она, словно надутый шар, лопнула бы от ярости. — А ты... — перевела взгляд на меня. — Уж не знаю, как давно между вами двоими это происходит, но я сейчас же вызываю твоих родителей, Хон Ми!
Как ни странно, но в тот же день родители примчались по первому звонку директрисы, изложившей им всю ситуацию. Какая ирония, а ведь на Рождество они не смогли приехать и забрать меня.
И, наверное, если бы не приличия и люди, присутствовавшие тогда в кабинете, папа бы задушил меня голыми руками прямо там, на месте. Потому что я опозорила его. Конечно, отец пытался выгородить собственную дочь, спихнув всё на ужасный преподавательский состав, который распускал свои руки. Но госпожа Хва визжала, как поросёнок, говоря, что это просто я у него непутёвая, и грозилась вызвать полицию.
А мы с Тэхёном молча смотрели друг другу в глаза, не слыша шума вокруг. Не прятали взглядов, уже не боясь быть замеченными. Среди всей этой брани лишь пытались унять душившие слёзы, осознавая неминуемость исхода.
Единожды словила на себе взгляд госпожи Чон, которая, недолго постояв в проходе, навсегда скрылась в тени коридора, словно никогда и не появлялась в моей жизни. Она уже сыграла отведённую ей роль в этом спектакле.
Разборки длились до вечера, окончательно вымотав всех не только морально, но и физически, так что уже ни у кого не оставалось сил. Знала, что это был неизбежный крах. И почти не удивилась, что обе стороны сошлись на незамедлительном увольнении Тэхёна из пансиона.
Внутри всё оборвалось, и мной овладела паника. Сердце не желало его исчезновения, словно тогда бы у меня отобрали воздух и лишили жизни. Огромные волны страха и потерянности накатывали на меня. Вспоминала что-то, что было раньше, и то, что тогда безвозвратно уходило. Человека, который уже никогда не будет рядом, первое мимолётное касание рук, навсегда оставивших отпечаток в памяти. Судорожным взглядом из-под дрожащих ресниц впитывала в себя его образ. Но разве возможно вобрать все частички лица Тэхёна, его особый шарм и очарование, галантность и ту несдержанность, которую он проявил однажды в постели?
За окном шёл снег.
Я рыдала во весь голос прямо там, в кабинете госпожи Хва. Оплеуха от отца вроде бы на мгновение привела в чувства, а потом снова забвение. И будто всё, что происходило, нереально.
А снег всё падал на землю. Будь тогда теплее, вместо белых снежинок об асфальт разбивались бы прозрачные капли дождя.
Мне не дали возможности с ним проститься. Тэхёна просто вытолкнули с чемоданом в руках за пределы тех проклятых стен. Однако знала, что тот взгляд, украдкой брошенный через плечо, принадлежал мне. То была последняя порция воздуха, а потом наступила кома, из которой по сей день не могу выбраться, находясь на грани жизни и смерти, но не принадлежа ни тому, ни другому.
Шаг за шагом он отдалялся, унося моё сердце, взамен оставив своё, обрекая на вечное одиночество и не согревающее тепло даже в знойный летний день.
Это была наша собственная история любви, которая, словно карточный дом, рушилась на глазах. Мы сами не уберегли этот нежный росток от чужих посягательств. Они добрались до него, но не выдрали с корнем, а только сделали болезненный надрез. Им всем было не под силу отобрать у меня любовь к Тэхёну или лишить чувств. И пусть будет болеть, а жизнь превратится в ад — всё равно буду помнить.
Снегопад усиливался.