ОТТЕНОК ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ
«Как тяжело поставить точку,
Заставить сердце всё забыть,
Отрезать от него кусочек
И дальше жить, но не любить.
Сложить поломанные крылья,
Засунуть их на антресоль,
Забыть всё то, что стало былью,
И ждать, пока утихнет боль...»
Мы сами делаем свой выбор и идём по пути, которому нельзя доверять, потому что его указатели фальшивы. И будь мы умнее тогда, не пришлось бы расплачиваться сейчас. Но мы глупы. Мы не находим подходящих слов в нужный момент и говорим без умолку, когда следует помолчать. Всегда будем оставаться несовершенными и стремиться к мнимым идеалам, которых на самом-то деле не существует. Мы просто люди.
Когда я стала ощущать кончиками пальцев необъяснимый холод и ноющую боль в горле, поняла, что приходила в себя. Это был медленный и совсем не приятный процесс, который сопровождали такие банальные вопросы, вроде: «Где я?», «Что случилось?», «Сколько времени прошло?».
Но окончательно мне удалось прийти в себя, когда чья-то огромная тёплая ладонь легла поверх моего лба. Глаза тут же широко распахнулись, превратившись из узких щёлочек в полностью раскрытые.
Ким Тэхён. Мой самый сладкий сон и страшный кошмар. Он склонился надо мной, нежно водя рукой по волосам и изредка перебирая пальцами отдельные пряди. Он проявлял заботу, ласку... но всё это казалось каким-то машинальным и вынужденным.
Не двигалась. Лишь спокойно наблюдала за его горькими глазами, которые въелись в мои. Я открыла рот для того, чтобы спросить о том, что произошло, но не смогла вымолвить и слова, выпустив из лёгких лишь сдавленный хрип.
Испуганно обвела комнату взглядом, поняв, что находилась в больничной палате, а запах лекарств и твёрдый матрац, устилавший койку, рассеял мои последние сомнения.
Снова попыталась издать звуки, но ничего не вышло. Я, подобно немой рыбе, глотала воздух и была не в силах что-то сказать.
«Что за чертовщина?», — пронеслось в голове, однако на сей раз эти мысли принадлежали мне.
— Я сам не знаю, — низкий хриплый голос рассёк удручающую тишину, в которую было вплетено пугающее пикание больничных аппаратов. Это был тот голос, что я слышала в своей голове. Этот голос принадлежал Ким Тэхёну... — Но, кажется, теперь могу говорить.
И что?.. Я услышала его наяву?
«Этого не может быть...», — отказывалась верить. Не хотелось, чтобы самые худшие предположения становились реальностью, но, казалось, это было просто неизбежно.
— Ми, послушай, — в жизни его голос был в разы слаще. Он притягивал и манил к себе, словно песня сирены, * в лапах которой моряки познавали смерть... — то, что случилось... это было ошибкой.
«Что?!», — во мне вскипели все чувства сразу.
Как он мог после всего того, что произошло, отрицать? Хотя... этого и следовало ожидать. Глупая Ми. Доверилась словам медсестры. Поверила в предназначение. Унизилась и срезала крылья, чтобы ползать вместе с ним, а не с гордостью парить высоко в небесах. Влюбилась и подарила девственный вкус своих губ предателю...
Он знал. Знал обо всём с самого начала. Просто хорошо притворялся и выжидал подходящего момента, когда бы я была готова добровольно отдать свой голос. А теперь собирался бросить меня одну.
— Прости, я не понимаю, что на меня нашло...
Я сидела напротив человека, которого безумно любила и ненавидела одновременно. Ощущала металлические иглы от капельниц в своих венах. Дышала. И всё ради Тэхёна. Ради того, кто убил меня в тысячный раз и снова не пощадил, словно вообще не знал такого слова.
Он бы мог всю жизнь вот так вот убивать меня, мучить и унижать, потому что потом я бы всё равно воскресала, чтобы снова умирать...
Нам было просто суждено ходить по замкнутому кругу, сторониться друг друга и в то же время цепляться один за другого, словно за спасительную соломинку. Смерть. Она была способна прекратить это хождение и избавить меня от страданий.
Я знала, что Тэхён понимал всю суть произошедшего: что моя потеря и его вернувшийся голос были тесно связаны и всё это не случайно. Просто он сам сделал выбор, вновь предпочтя мне другую.
Впрочем... я уже тоже сделала свой выбор.
***
Мертвецы не живут. И подтверждение этому — те люди, которые лежат в ограниченной коробке, занимая небольшое пространство под слоем сырой земли.
Сидела на краю кровати и молча глядела в окно. Директор Хва, как всегда, адресовала вагон нелестных фраз по поводу того, что я растяпа и абсолютно не приспособлена к жизни, и в конце своей речи несказанно удивилась тому, что своенравная воспитанница не сказала ни слова в ответ, как делала это обычно. Думала, что воспитанница на верном пути исправления, и не знала, что на самом деле я просто потеряла свой голос. Тэхён же в это время стоял в стороне и хранил молчание, наверняка, не желая, чтобы самые страшные тайны выползли наружу. Он просто хотел избежать лишних вопросов и облегчить себе жизнь.
Ха... Такой же, как все. Он лишил меня всего, без стыда обобрал и напоследок плюнул в душу. А мою потерю голоса могла компенсировать лишь его любовь, которой я не получила в ответ на свои чувства, потеряв сразу и Тэхёна, и голос, и собственное достоинство.
Мы глупы не потому, что совершаем ошибки, а потому что просто не умеем их принимать.
Я поднялась с кровати, босыми ступнями ощутив холодный пол под собой, и, делая шаг за шагом, оказалась в ванной, слишком часто косясь в сторону заветного шкафчика.
В последнее время слишком часто ходила над обрывом, раздирая плоть до крови об острые горные камни. И это случалось не оттого, что Тэхён не любил меня или избегал. А оттого что сама была бессильно против собственных чувств. Я ненавидела свои слабости, презирая себя за них, злилась на своё сердце, потому что оно слишком часто стучало при виде Тэхёна. Не имела права злиться на его существование, потому что сама являлась виной всех бед.
Пальцы невольно потянулись к полке и тут же нащупали металлический холодок.
Если бы вся моя жизнь была игрой, то мне бы уже давно следовало научиться достойно проигрывать.
Я сидела в ванной на холодном кафельном полу, терзаясь безрадостными мыслями, и, как заведённая, водила лезвием вдоль руки, намечая остриём смертельную линию.
Сожалела ли я о чём-либо в своей жизни? Вряд ли. Ибо, если бы я сожалела, значит, в чём-то бы винила себя. А я не винила...
Люди очень часто совершают ошибки, но даже не представляют, а вдруг это не ошибки вовсе. Вдруг это и есть та самая Судьба, у которой не может быть промахов. И если это действительно так, то и я тогда не совершала ошибку, вонзаясь лезвием в свою плоть...
Я не слышала ничего: ни шума снаружи, ни знакомых широких шагов, даже не успела понять, что руки, которые силой оторвали мой зад от пола и выхватили лезвие из рук, принадлежали Тэхёну.
— Совсем глупая, что ли?! — яростно взревел он, сильно встряхнув меня за плечи.
Из моих глаз тут же брызнули слёзы обиды, потому что мне не дали возможности самостоятельно решить все свои проблемы.
«Отдай! — мысленно закричала я, набросившись на учителя. — Это всё из-за тебя! Это ты виноват, так дай мне умереть хотя бы!»
Я продолжала свою упорную борьбу до тех пор, пока сильные мужские руки грубо не подхватили меня и в следующее мгновение, словно лепёшку, бросили в твёрдую ванну, после соприкосновения с которой, наверняка, появились новые синяки. Но и тогда я всё ещё сопротивлялась, барахтаясь под ледяными струями воды, что направил на меня Тэхён. Вода нещадно забиралась под тонкую ткань хлопчатой пижамы. Брызги летели за пределы ванной, разбиваясь о кафельную плитку. Ничего не могла сказать, даже закричать, оставалось только беспомощно трепыхаться в руках учителя, который беспощадно расправлялся с «подростковыми заездами».
И только когда полностью был уверен, что я успокоилась, прижавшись к стенке и поджав ноги к груди, он выключил воду, быстро содрав с сушилки полотенце, и бережно закутал меня в него. Привычно подхватил на руки, припечатав к своей тёплой груди, и нежно прислонился губами к мокрому лбу.
Было ли это искренне?
Мне очень хотелось в это верить, но не могла. Слишком много лжи испытала до этого и натерпелась жгучей боли.
Я обхватила руками в ответ его шею, оставив капельки воды на тэхёновской коже, и молча уткнулась носом в ложбинку между ключицами, глубоко вдохнув всё тот же дурманящий запах сладкой корицы. Тепло, исходившее от учителя, было сродни лучам мартовского солнца, что своим светом заставляет природу пробуждаться ото сна.
Он долго стоял на месте, держа меня, громко всхлипывающую и дрожащую от холода, на руках, а затем уже давно знакомым низким голосом хрипло прошептал:
— Если бы я мог вернуть всё вспять, то никогда бы не поцеловал тебя, Хон Ми, — и снова ударял под дых, завершив контрнаступление всаженным ножом в спину. — Но не потому, что ты мне противна или... не люблю тебя. А потому что не имел права отбирать чужой голос и использовать тебя.
Неужели это было не сном? Неужто я слышала эти слова из уст самого Ким Тэхёна? Это что было, признание в любви, что ли?
Я упёрлась ладонями в мужскую грудь, под рёбрами ощущая удары чужого сердца, и нашла взглядом глаза учителя, силясь прочесть в них правду, которой мне так не хватало в последнее время.
А учитель, словно избегая моего испытывающего взора, одним движением прислонил мою голову обратно к своей груди и медленными шагами покинул ванную комнату.
Опустил меня на кровать и попытался накрыть одеялом, что я пресекла, свернувшись калачиком сверху на нём, и отвернулась к стене.
— Ми, в чём дело? — тихо раздалось сзади, вынудив меня ещё сильнее подтянуть коленки к груди.
«Уходи», — мысленно прошептала я и закрыла глаза, за сомкнутыми веками которых не увидела ничего, кроме темноты.
— Хотя бы сними одежду — она мокрая. Ты можешь простудиться и заболеть.
«Будто тебя это волнует».
— Да, — отрезал он и терпеливо повторил: — Сними одежду. Если ты не сделаешь это сама, то мне придётся собственноручно раздеть тебя.
«Валяй. Кишка всё равно тонка».
— Ты мне не веришь? — предостерегающе выпалил Тэхён, а в следующее мгновение я ощутила горячие ладони на своём мокром, продрогшем теле.
«Что ты делаешь?»
— Я же говорил, что сниму с тебя мокрую одежду.
Повернулась к учителю лицом, перехватив взгляд чужих тёмных глаз, и мы на мгновение замерли.
— Прости, Ми, но я этого хочу, — сдавленно вырвалось из его груди.
Как изголодавшийся волк, Тэхён стал водить носом по рвано дышащему телу и вдыхать его девственный аромат. Не слышал или просто не хотел слышать слов добычи, молящей прекратить, и не чувствовал ладоней, что пытались в панике оттолкнуть.
«Я боюсь, что ты опять сделаешь больно».
Услышав эти слова в своей голове, Тэхён отстранился, обездвижив меня горькими глазами, горечь которых, казалось, чувствовалась даже во рту, и в задумчивости прикусил нижнюю губу.
— Мне сложно сдерживать себя рядом с тобой, — неразборчиво стал шептать он, словно боялся спугнуть зверька, угодившего в его лапы, из которых было уже не выбраться.
И Тэхён знал это. Знал, что мы делали одну ошибку за другой, в поспешности отдаваясь порывам и эмоциям, которые могли оказаться совсем не чувствами. Но всё равно завёл мои руки над головой, плавно опускаясь к искусанным губам, желая собрать с них каждую капельку крови и ощутить её вкус.
Истерзав их до новых ранок и вдоволь наигравшись, он опустился ниже, к ключицам, желая и здесь оставить свои следы в виде красных бутонов нераспустившихся роз. Тэхён проделывал это нежно и искусно, зализывая каждый укус, с которым собирал с моего тела остатки страха.
А я была просто влюблена. До щемящей боли в юном сердце. Сходила с ума, вспоминая, как когда-то мечтала, чтобы под ним вместо Сохи лежала я. А в тот момент мои самые заветные желания осуществлялись.
Мычала. Потому что не знала, как ещё сказать, что мне по-прежнему было страшно. Особенно, когда почувствовала горячие пальцы, что ловко задели край мокрой ночной рубашки, забираясь под неё. Принялся жадно исследовать каждый новый участок, доступный его власти и который отзывался на ласку гибких пальцев художника. Казалось, Тэхён даже тогда, без кистей и красок, вырисовывал узоры на моём теле, понятные лишь нам двоим.
Я сама не заметила, как ловко он оставил меня без одежды, заставив краснеть от стыда и дрожать от холода. Мы просто не понимали, что было уже невозможно остановится... даже если бы этого захотели.
— Боишься меня... — оказался возле моего уха, шумно выдохнул и закусил мочку, шепча слова: — Я уже видел тебя голую.
На мгновение я протрезвела, очнувшись от пьянящих ласк и сладостного сна, и вспомнила тот вечер, когда позаимствовала его пиджак, спасший меня от позора.
Тэхён смотрел мне прямо в глаза, довольствуясь той властью, что уже давно имел надо мной, но только тогда воспользовался ею сполна. Криво ухмылялся, видя, что я, как завороженная, смотрела на коричневую родинку на контуре его алой губы.
Отбирал у меня последнее — чистоту и невинность, — потому что больше уже нечего было забирать.
И снова припал к шее, шумно вдыхая и выдыхая, в попытках пробудить во мне желание. Но не такое, как у него самого — дикое и необузданное, — а тихое и нежное, как самый первый подснежник, который слишком долго прятался под слоем снега. Но теперь, когда тёплые лучи тэхёновского солнца обогрели меня, снег таял и первые весенние цветы стали показываться из-под земли.
Его голос будоражил кровь, заставлял её сворачиваться в венах и лишал меня дыхания. Руки Тэхёна казались самыми родными и тёплыми, а его чувства по-настоящему искренними и неподдельными. Моё дыхание окончательно сбилось и участилось. Губы непроизвольно разомкнулись, позволив Тэхёну проникнуть внутрь, чем он, проведя носом по моей щеке, тут же воспользовался, сплетя языки воедино.
Почувствовав податливость, он резко дёрнул бёдрами и плотнее прижался к моему пульсирующему паху. Его резкость немного пугала, но куда страшнее было оттолкнуть Тэхёна тогда и больше никогда не ощутить этих чувств снова. Хотелось утонуть в этом человеке, раствориться в нём без остатка и залечь там, где тонут все влюблённые люди, — на дне страсти.
Сердце колотилось, как ненормальное, а виной тому послужили трусики, которые исчезли с моего тела так же быстро, как и остальная одежда. Не заметила, как Тэхён заставил без слов обвить ногами его бёдра, позволив себе полностью распоряжаться моим телом.
Температура в комнате накалялась, и мы сами не заметили, как долго желали друг друга, пытаясь забыться в любовной прелюдии, словно Тэхён извинялся за ту боль, что уже причинил, и ту, что только собирался.
Отстранился, потянув края чёрной футболки, и лишил себя верхнего элемента одежды, упёршись взглядом в мои глаза и не замечая прозрачную нить слюны, что тянулась от его рта к моему. Желал, чтобы я знала, что в тот момент он был искренним, и чтобы я знала, какое у него было горячее сердце.
Он говорил, что любил Сохи, что желал только её одну, и в то же время успешно рушил всё сказанное, целуя меня и желая большего, что я поняла, когда почувствовала его возбуждение у себя между ног.
Звяканье пряжки ремня, шорох одежды и резкий толчок без подготовки, повлёкший за собой мой тихий писк и частое вождение ногтями по спине учителя. Мне показалось, будто я разучилась дышать, открытым ртом хватая воздух и глотая противные комочки слюны, сбившиеся в горле.
Тэхён припал к моим губам, позволив мне терзать свои и передавать всю ту боль, что он доставлял мне внизу, делая первые толчки. Я металась, извивалась под ним, но в то же время не желала, чтобы он прекращал эти сладостные муки, сходя с ума только от одной мысли о том, что сверху был Он.
А Тэхён получал наслаждение, изредка кривясь и шепча: «Чёрт, как же узко». Он владел мной, срывал немые стоны с губ, как осенний ветер пожелтевшую листву. Это был наш первый и последний танец. Первый и последний раз, когда мы в сбивчивой мелодии собственных тел любили друг друга, судорожно цепляясь один за другого и не желая расставаться вечно.
И даже если Тэхён забрал у меня всё: голос, разум, достоинство и сердце, то я всё равно была тогда счастлива, грея свою продрогшую душу в его тёплых крепких объятиях.
Не найдя ничего лучше, я и до сих пор вспоминаю Тебя и остаюсь всё той же наивной дурочкой, которая по-прежнему влюблена в своего учителя...
_____________
* Сирены олицетворяли собой обворожительную, но коварную морскую поверхность, под которой скрываются острые утёсы и мели. Унаследовали от отца дикую стихийность, а от матери-музы — божественный голос.