Близкий Враг

---

29 марта 2025 года, 08:30. Пентхаус Бан Чана, ванная комната.

Утренний свет струился сквозь матовое стекло, раскрашивая белый мрамор золотистыми полосами. Пар поднимался от горячей воды, оседал на зеркалах, делая мир размытым и нереальным.

Хёнджин стоял под душем, прикрыв глаза, чувствуя, как горячие струи массируют плечи, спину, смывают остатки больничной усталости. Гипс на левой руке был замотан в целлофан — Бан Чан позаботился, чтобы вода не намочила.

— Не засни там, — раздался голос из-за спины.

Хёнджин обернулся.

Бан Чан стоял на пороге душевой кабины — абсолютно голый, с полотенцем через плечо, и смотрел на него с таким выражением, от которого у Хёнджина перехватило дыхание.

— Любуешься? — усмехнулся он.

— Ага. — Бан Чан шагнул под воду, прижимаясь к нему сзади. — Есть чем.

— Щекотно.

— Терпи.

Он взял гель для душа, налил на ладонь, начал осторожно намыливать спину Хёнджина. Медленно, тщательно, смакуя каждое прикосновение.

— Ты специально? — выдохнул Хёнджин, чувствуя, как по телу разбегаются мурашки.

— Ага. — Бан Чан поцеловал его в плечо. — Специально.

— Извращенец.

— Твой извращенец.

Они мылись долго. Очень долго. Руки Бан Чана скользили по мокрой коже, находили чувствительные места, заставляли Хёнджина выгибаться и тихо постанывать.

— Крис, — выдохнул он. — Крис, мы так никогда не вылезем.

— А нам спешить? — Бан Чан развернул его к себе, прижал к стене, целуя. — Воскресенье. Дела подождут.

— А завтрак?

— И завтрак подождёт.

Хёнджин рассмеялся, запрокинув голову, и Бан Чан принялся целовать его шею, ключицы, грудь...

Из душа они вышли только через час.

---

10:00. Кухня.

Бан Чан колдовал у плиты — жарил яичницу, резал овощи, подогревал тосты. Хёнджин сидел за столом, закутавшись в огромный халат, и наблюдал за ним.

— Ты умеешь готовить? — удивился он.

— Я многое умею, малыш. — Бан Чан ловко перевернул яйцо. — Когда живёшь один десять лет, поневоле научишься.

— А я думал, у тебя повара.

— Есть повара. Но иногда хочется самому.

Он поставил перед Хёнджином тарелку — идеальная яичница с помидорами и зеленью, тосты с маслом, свежевыжатый апельсиновый сок.

— Охренеть, — выдохнул Хёнджин. — Ты гений.

— Я знаю.

Они завтракали, болтая о пустяках. О том, что сегодня надо сменить повязку. О том, что Чанбин обещал привезти новый штрудель. О том, что Джисон вчера опять полночи сидел за компьютером.

Вкусно. Спокойно. Домашне.

---

10:45. Дверной звонок.

Бан Чан пошёл открывать, вернулся с Минхо. Тот выглядел уставшим — под глазами тени, одежда мятая, но в глазах — облегчение.

— Кофе будешь? — спросил Бан Чан.

— Буду. Чёрный, без сахара. — Минхо сел за стол, кивнул Хёнджину. — Выглядишь лучше.

— Чувствую себя лучше, — улыбнулся Хёнджин. — Что случилось? У тебя вид как у человека, который всю ночь не спал.

— Я и не спал. — Минхо взял кружку, отхлебнул. — Сынмин.

Бан Чан нахмурился:

— А что с ним?

— Он пытался убить себя сегодня ночью.

Тишина повисла в кухне. Хёнджин замер с кружкой у рта. Бан Чан побелел.

— Что? — выдохнул он.

— Таблетки наглотался. Снотворное. Я успел вовремя, отвёз в больницу. Сейчас в реанимации, но живой будет.

— Твою мать, — Бан Чан провёл рукой по лицу. — Из-за записи?

— Из-за неё. — Минхо кивнул. — Он думал, что ты его пытать будешь. Иглы там, паяльники... сам придумал.

— Идиот, — покачал головой Бан Чан. — Полный идиот.

Хёнджин молчал, глядя в одну точку. Потом тихо сказал:

— А мне его жаль.

Бан Чан повернулся к нему:

— Чего?

— Жаль, говорю. — Хёнджин поднял глаза. — Он не со зла сделал. Он испугался. Думал, что спасает себя. А в итоге чуть не убил.

— Он тебя подставил. Чуть не разрушил всё.

— Знаю. — Хёнджин взял брата за руку. — Но я жив. Мы вместе. А он — один, в больнице, после попытки самоубийства. Крис, прости его.

Бан Чан смотрел на него долго, изучающе. Потом вздохнул.

— Ты слишком добрый, — сказал он.

— Я не добрый. Я просто знаю, каково это — быть на краю.

Тишина. Минхо переводил взгляд с одного на другого.

— Ну? — спросил он. — Что делать будем?

Бан Чан встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна, глядя на город.

— Пусть лечится в больнице, — сказал он наконец. — А когда выпишут — пусть приедет ко мне сам.

— И что ты с ним сделаешь? — спросил Хёнджин.

Бан Чан обернулся. Усмехнулся — не зло, скорее устало.

— Накажу, — сказал он. — По-своему.

— Как?

— Купи ему тетрадь. Обычную, школьную. — Бан Чан посмотрел на Минхо. — Пусть напишет в ней пятьдесят раз: «Я не повторю больше попытку суицида».

Минхо моргнул.

— Чего?

— Пятьдесят раз. От руки. Чтобы запомнил.

— Это... это наказание? — не поверил Минхо.

— Это начало. — Бан Чан сел обратно за стол. — И ещё: пусть каждый день пьёт тёплое молоко и ест хлеб.

— Что?!

— Тёплое молоко успокаивает нервы. Хлеб даёт силы. Пусть пьёт и ест. Месяц. Каждый день. А потом посмотрим.

Хёнджин фыркнул, сдерживая смех.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно. — Бан Чан посмотрел на него с неожиданной нежностью. — Ты прав, малыш. Убивать его незачем. Но и просто так прощать нельзя. Пусть поработает над собой. Молоко и хлеб — это дисциплина. А надписи в тетради — чтобы запомнил цену жизни.

Минхо смотрел на босса как на инопланетянина.

— Ты меняешься, — сказал он тихо.

— Старею, — усмехнулся Бан Чан. — Мудрею.

— Спасибо, — вдруг сказал Хёнджин.

— За что?

— За то, что ты есть.

Бан Чан потянулся через стол, поцеловал его в лоб.

— Это тебе спасибо, — сказал он. — Это ты меня таким сделал.

Минхо деликатно отвёл взгляд, уткнувшись в кружку.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Пойду обрадую Сынмина. Что его не убьют, а будут поить молоком.

— Передай ему, — окликнул Бан Чан. — Скажи: жизнь — дерьмо, но другого нет. Так что живи, дурак.

Минхо кивнул и вышел.

Хёнджин смотрел ему вслед, потом повернулся к брату.

— Ты правда думаешь, что молоко поможет?

— Не знаю. — Бан Чан пожал плечами. — Но хуже не будет. А тетрадь — это унизительно. Для такого гордого человека, как Сынмин, это хуже пытки.

— Ты жестокий.

— Я справедливый.

Хёнджин улыбнулся, придвинулся ближе, положил голову ему на плечо.

— Я тебя люблю, — сказал он тихо.

— Я тоже, малыш. Очень.

За окном светило солнце. Начинался новый день.

---

14:00. Больница Святой Марии, палата Сынмина.

Сынмин лежал, уставившись в потолок, когда дверь открылась. Вошёл Минхо — с пакетом в руках.

— Живой? — спросил он, садясь на стул.

— Живой, — хрипло ответил Сынмин. — Что теперь?

— Босс сказал: лечись. А когда выпишут — приедешь к нему.

— И что он сделает?

Минхо усмехнулся, достал из пакета тетрадь в клетку и ручку. Положил на тумбочку.

— Это тебе, — сказал он. — Напишешь пятьдесят раз: «Я не повторю больше попытку суицида». От руки.

Сынмин моргнул.

— Что?

— То. И ещё: каждый день будешь пить тёплое молоко и есть хлеб. Месяц.

— Это... это шутка?

— Нет. — Минхо покачал головой. — Босс сказал: жизнь — дерьмо, но другого нет. Так что живи, дурак.

Сынмин смотрел на тетрадь, и вдруг по щекам потекли слёзы.

— Он... он правда меня не убьёт?

— Правда. — Минхо встал. — Поправляйся. И запомни: ты не один. Даже если кажется, что все против тебя.

Он вышел, оставив Сынмина наедине с тетрадью.

Сынмин взял ручку. Открыл первую страницу. Начал выводить кривыми буквами:

«Я не повторю больше попытку суицида».

Раз. Два. Три.

И плакал.

Плакал и писал, писал и плакал, чувствуя, как с каждой строчкой уходит тяжесть, которая давила на плечи всю жизнь.