Глава 18. Яблоко с гнильцой
24 марта 2025 года, 11:30. Больница Святой Марии, обычная палата на пятом этаже.
Хёнджина перевели из реанимации сегодня утром.
Палата была одноместная, светлая, с видом на больничный парк. Белые стены, белое постельное бельё, белый потолок — всё слишком стерильное, слишком чистое, слишком похожее на тот свет.
Он лежал, уставившись в одну точку, и слушал, как капает капельница. Кап. Кап. Кап. Каждое «кап» отдавалось в висках тупой болью.
Тело ныло. Рёбра — переломы, рука — гипс, голова — сотрясение. Но физическая боль была ничем по сравнению с той, что разрывала грудную клетку изнутри.
— Жить захочешь — не так раскорячишься, — прошептал он в потолок. — Мать вашу.
В дверь постучали.
— Войдите, — хрипло сказал Хёнджин, натягивая на лицо маску спокойствия.
Дверь открылась, и вошёл Бан Чан.
С пакетом в руках. Дорогой пакет из фруктового бутика, перевязанный ленточкой. В пакете угадывались очертания яблок, груш, апельсинов и коробка сока — гранатового, как Хёнджин любил.
— Привет, — сказал Бан Чан тихо, останавливаясь у порога. Вид у него был уставший, глаза красные, под ними тени. Таким Хёнджин не видел брата никогда.
— Привет, — ответил Хёнджин, заставляя губы растянуться в улыбку. — Ты чего стоишь? Заходи.
Бан Чан вошёл, поставил пакет на тумбочку, сел на стул рядом с кроватью. Смотрел на Хёнджина так, будто тот был сделан из хрусталя и мог разбиться от одного взгляда.
— Как ты? — спросил он.
— Жить буду, — усмехнулся Хёнджин. — Врачи сказали, крепкий организм. До свадьбы заживёт.
— До чьей свадьбы?
— Не знаю. Может, до твоей.
Бан Чан дёрнулся, как от пощёчины.
— Моя свадьба... — он замолчал, подбирая слова. — Моя свадьба только с тобой возможна.
Хёнджин рассмеялся. Звонко, легко, как будто это была шутка.
— Ну ты скажешь тоже. Мы же братья.
— Сводные.
— Какая разница?
— Большая. — Бан Чан взял его руку — ту, что без капельницы — и сжал осторожно, боясь сделать больно. — Ты для меня всё, Хёнджин. Ты знаешь.
— Знаю, — кивнул Хёнджин, чувствуя, как внутри всё переворачивается от лжи. — Я тоже тебя...
Он не договорил. Не смог. Слова застряли в горле, как рыбья кость.
— Что? — Бан Чан наклонился ближе.
— Люблю, — выдохнул Хёнджин, заставляя себя посмотреть брату в глаза. — Я тебя люблю, Крис.
Бан Чан улыбнулся — тепло, по-настоящему. Наклонился, поцеловал его в лоб, в щёку, в губы — легко, почти невесомо.
— Я тоже, малыш. Очень.
Хёнджин закрыл глаза, принимая поцелуй. И чувствовал, как каждое прикосновение брата прожигает кожу насквозь, оставляя незаживающие раны.
«Ты лжёшь, — кричало всё внутри. — Ты всё врёшь, мразь».
— Я принёс тебе фрукты, — Бан Чан отстранился, начал копаться в пакете. — Яблоки, груши, апельсины. И сок твой любимый, гранатовый. Помнишь, ты в детстве его обожал?
— Помню, — кивнул Хёнджин. — Ты мне всегда покупал, когда я болел.
— И сейчас купил.
— Спасибо.
Бан Чан достал яблоко, начал чистить маленьким ножичком, который принёс с собой. Аккуратно, тонкой ленточкой снимал кожуру, стараясь не порезаться.
— Ты так и не научился чистить яблоки, — усмехнулся Хёнджин. — В детстве вечно пальцы резал.
— С тех пор ничего не изменилось, — Бан Чан улыбнулся, показывая порез на большом пальце. — Видишь?
— Идиот.
— Сам такой.
Они помолчали. Бан Чан дочистил яблоко, разрезал на дольки, протянул одну Хёнджину.
— Ешь.
— Не хочу.
— Надо. Врачи сказали — питаться нужно.
Хёнджин взял дольку, откусил. Яблоко было сочным, сладким, с легкой кислинкой. Такое, как он любил.
— Вкусно, — сказал он.
— Я знал.
Бан Чан сидел рядом, смотрел на него и улыбался. А Хёнджин жевал яблоко и чувствовал, как слёзы подступают к горлу.
Не от радости. От боли.
«Ты не любишь меня, — думал он. — Ты никогда не любил. Всё это — игра. Фрукты, сок, поцелуи — всё ложь».
— Ты чего? — Бан Чан нахмурился, заметив, что глаза брата блестят. — Плохо?
— Нет, — Хёнджин моргнул, прогоняя влагу. — Просто... тронут. Что ты пришёл. Что заботишься.
— Глупый, — Бан Чан погладил его по голове. — Как я мог не прийти? Ты же моя семья.
— Семья, — повторил Хёнджин, и это слово прозвучало как приговор.
— Самая близкая.
Они говорили ещё час. О пустяках, о погоде, о том, что в больнице кормят отвратительно. Бан Чан рассказывал про работу, про Минхо, который теперь ходит сам не свой, про Чанбина, который печёт печенье и таскает его в офис.
— Чанбин печёт? — удивился Хёнджин. — Этот медведь?
— Представляешь? И печенье вкусное. Я думал, подкупил кондитера, а он сам, оказывается.
— Надо же.
Хёнджин слушал, кивал, улыбался. А внутри у него всё кипело.
«Ты говоришь со мной как с любимым, а сам... сам...»
— Мне пора, — Бан Чан посмотрел на часы. — Совещание через полчаса, не могу пропустить.
— Иди, — кивнул Хёнджин.
— Вечером приду. Принесу ужин. Настоящий, не больничный.
— Жду.
Бан Чан наклонился, поцеловал его в губы — долго, нежно, смакуя. Хёнджин ответил, заставляя себя не отшатнуться.
— Люблю тебя, — прошептал Бан Чан.
— И я тебя, — солгал Хёнджин.
Дверь закрылась.
Хёнджин смотрел на неё несколько секунд, а потом его вырвало прямо на пол. Яблоко, сок, завтрак — всё вышло наружу в один миг.
— Сука, — прохрипел он, вытирая рот дрожащей рукой. — Сука, сука, сука...
Он нажал кнопку вызова медсестры. Когда она прибежала и начала убирать, он сидел с каменным лицом и смотрел в окно.
— Вам плохо? — спросила медсестра.
— Нормально, — ответил Хёнджин. — Просто яблоко попало не в то горло.
Медсестра ушла. Хёнджин остался один.
Он посмотрел на пакет с фруктами. На красивую ленточку. На сок, который стоял на тумбочке, как памятник лжи.
— Ты хотел войны, — прошептал он в пустоту. — Ты её получишь.
За окном собирались тучи.