Близкий Враг

20 марта 2025 года, 19:30. Парк Йоидо, набережная Хангана.

Вечер опустился на Сеул мягко, как одеяло.

Фонари зажглись вдоль набережной, отражаясь в тёмной воде Хангана. Где-то играла уличная музыка — саксофон, тоскливый и тягучий, как патока. Парочки сидели на скамейках, пили кофе из автоматов, целовались, глядя на реку.

Хёнджин пришёл первым.

Стоял у перил, смотрел на воду и думал о том, как всего сутки назад стоял здесь же, готовый прыгнуть. А сейчас ждал брата, чтобы начать всё сначала.

— Замёрзнешь, — раздалось за спиной.

Он обернулся.

Бан Чан стоял в двух метрах, без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами. В руках — два стаканчика с кофе. Волосы растрепаны ветром, под глазами тени, но улыбка — тёплая, настоящая.

— Привет, — сказал Хёнджин.

— Привет, малыш.

— Я просил не называть меня так.

— А я не послушался.

Бан Чан подошёл, протянул кофе. Хёнджин взял, пальцы на секунду соприкоснулись — и по коже побежали мурашки.

— Ты как? — спросил Бан Чан, вставая рядом, плечом к плечу.

— Нормально. А ты?

— Дерьмово.

— Почему?

— Потому что ты ушёл. Потому что я не смог сразу объяснить. Потому что вообще всё дерьмово.

Хёнджин отпил кофе — горячий, сладкий, как он любил.

— Ты запомнил, как я пью кофе, — сказал он тихо.

— Я всё про тебя помню, — Бан Чан смотрел на воду. — Как ты злишься, когда закусываешь губу. Как носишь кольца на всех пальцах, кроме большого на левой руке. Как любишь фехтование за то, что там можно бить, не боясь поранить.

— Ты помнишь это?

— Я помню всё, Хёнджин. Каждую мелочь. Каждую чёртову мелочь за восемнадцать лет, что мы росли вместе.

Тишина повисла между ними. Тяжёлая, но не гнетущая. Скорее — наполненная смыслом.

— Прости меня, — сказал Бан Чан вдруг. — За всё. За тот скандал, за ссылку, за десять лет одиночества, за сегодняшнюю идиотку, за то, что не сказал сразу. Просто прости.

— Ты правда не знал, что она врёт?

— Знал. Через минуту после её ухода — уже знал. Но ты ушёл раньше.

— Я дурак.

— Мы оба дураки.

Хёнджин поставил кофе на перила, повернулся к брату.

— Крис.

— Что?

— Я тоже всё помню. Как ты меня в школу водил за руку. Как защищал от старшеклассников. Как дал мне своё пальто, когда мы попали под дождь, и сам замёрз до синевы. Как...

Он не договорил. Бан Чан смотрел на него, и в глазах блестело что-то мокрое.

— Хёнджин, — выдохнул он. — Хёнджин, я...

— Заткнись, — перебил Хёнджин. — Просто заткнись и поцелуй меня уже.

Бан Чан не заставил просить дважды.

Он шагнул вперёд, схватил брата за плечи и прижался к его губам так, будто от этого зависела его жизнь. Хёнджин ответил — жадно, отчаянно, вкладывая в поцелуй все десять лет ненависти, превратившейся в любовь.

Кофе упал на асфальт, расплескавшись коричневой лужей. Им было плевать.

Руки Бан Чана забрались под куртку Хёнджина, гладили спину, прижимали ближе. Хёнджин запустил пальцы в волосы брата, сжимая, дёргая, не в силах остановиться.

Это был не поцелуй — это было извержение вулкана, долго сдерживаемое и наконец вырвавшееся наружу.

— Я люблю тебя, — выдохнул Бан Чан между поцелуями. — Люблю, люблю, люблю...

— Знаю, — хрипел Хёнджин. — Я тоже. Тоже, идиот.

Они целовались, стоя посреди набережной, и прохожим было плевать. Кто-то свистнул, кто-то зааплодировал, кто-то просто прошёл мимо, улыбнувшись.

— Чёрт, — выдохнул Хёнджин, отрываясь на секунду. — Чёрт, Крис, мы на людях.

— Плевать.

— Совсем?

— Совсем.

Бан Чан снова приник к его губам, и Хёнджин забыл, как дышать.

---

В этот момент по набережной шёл Чонин.

Он нёс пакет с лекарствами для матери — купил в круглосуточной аптеке, решил срезать через парк, чтобы быстрее. День был долгий, нервный, хотелось домой, в душ, и забыться сном.

Он шёл, смотрел под ноги, думал о своём. О том, как выбраться из этой передряги с Хёнджином и Бан Чаном. О том, что маме сказали, что нужна операция, а денег нет. О том, что жизнь — говно.

Поднял глаза и замер.

На мосту, прямо у перил, стояли двое. Тесно прижавшись друг к другу. Целовались. Так, будто сейчас умрут, если не будут целоваться.

Чонин узнал их через секунду.

Пакет с лекарствами выпал из рук и шлёпнулся на асфальт.

— Твою мать, — выдохнул он.

Звук падения был негромким, но Хёнджин услышал. Отстранился от брата, повернул голову — и встретился взглядом с Чонином.

На лице Чонина было написано всё: шок, ужас, неверие, лёгкая тошнота и дикое желание провалиться сквозь землю.

— Ой, — сказал Чонин глупо.

Бан Чан тоже обернулся. Увидел Чонина. Увидел его выпавший пакет. Увидел лицо, которое медленно наливалось свекольным цветом.

— А, это ты, — сказал Бан Чан спокойно. Даже руку с плеча Хёнджина не убрал.

— Я... я не... я просто шёл... — Чонин пятился, наступая на рассыпавшиеся лекарства. — Я ничего не видел!

— Видел, — усмехнулся Хёнджин. — Всё видел.

— Не видел!

— Ладно, не дёргайся, — Хёнджин вздохнул, провёл рукой по волосам, приводя себя в порядок. — Чонин, иди сюда.

— Я лучше пойду...

— Иди сюда, я сказал.

Чонин подошёл на ватных ногах, как кролик к удаву. Остановился в метре, глядя в сторону, лишь бы не смотреть на них.

— Ты, — сказал Хёнджин. — Твой долг прощён.

Чонин моргнул. Поднял глаза.

— Что?

— Долг. Тридцать тысяч. Забудь.

— Но... как?

— Вот так. Ты хорошо работал, — Хёнджин усмехнулся. — Хотя сейчас, наверное, пожалеешь, что работал.

Чонин переводил взгляд с одного на другого.

— Вы... вы это... серьёзно?

— Абсолютно, — кивнул Бан Чан. — Ты свободен, Чонин. Можешь возвращаться к обычной работе. Или увольняться, если хочешь. Но имей в виду...

— Что?

— Шпион из тебя, Чонин, никакой, — Бан Чан ухмыльнулся. — Помнишь Осла из «Шрека»?

— Э... что?

— Ну,那个 осёл. Который постоянно болтал и всех бесил. Ты в разы хуже. Он хотя бы милый был, а ты — просто ужас.

Хёнджин фыркнул, сдерживая смех.

— Крис, не обижай парня. Он старался.

— Старался он, — Бан Чан покачал головой. — Чонин, ты даже следить нормально не умеешь. Тебя за версту видно. Ты когда в последний раз в казино ходил, я знал через час. Ты когда маме деньги нёс — я знал через два. Ты когда Хёнджину смски строчил — я их читал быстрее, чем он.

Чонин побелел.

— То есть вы... вы всё знали?

— Всё, — кивнул Бан Чан. — С первого дня.

— И не убили?

— А зачем? — пожал плечами Бан Чан. — Ты был полезен. Я знал, что ты передаёшь, и знал, что Хёнджин это получит. Мне это было на руку.

— Но... но я же предатель!

— Ты должник, — поправил Хёнджин. — Предатель — это тот, кто предаёт за идею. А ты просто хотел выжить. Это другое.

Чонин смотрел на них, и в глазах его стояли слёзы.

— Я... я не знаю, что сказать.

— Скажи спасибо и иди, — усмехнулся Бан Чан. — И, Чонин...

— Да?

— Найди себе нормальную работу. Не в шпионах. И в казино больше не ходи.

— Не буду, — Чонин шмыгнул носом. — Честное слово, не буду.

— Иди уже.

Чонин подобрал рассыпавшиеся лекарства, поклонился — сначала Хёнджину, потом Бан Чану — и почти побежал прочь, то и дело оглядываясь.

Когда он скрылся за поворотом, Хёнджин повернулся к брату.

— «Осел из Шрека»? — спросил он, приподняв бровь. — Серьёзно?

— А что? — Бан Чан пожал плечами. — Он реально бесил.

— А я кто тогда? — Хёнджин усмехнулся. — Фиона?

— Ты — Кот в сапогах.

— Почему?

— Потому что хитрый, опасный и с виду милый, а на самом деле — убийца.

Хёнджин рассмеялся. Громко, в голос, запрокинув голову.

— Кот в сапогах! — повторил он. — Крис, ты гений.

— Я знаю.

— И какие у тебя планы на этого Кота?

Бан Чан притянул его к себе, поцеловал в висок.

— Приручить, — сказал он тихо. — Если даст себя приручить.

— Коты не приручаются.

— А этот?

Хёнджин посмотрел на него долгим, тёплым взглядом.

— Этот, — сказал он. — Этот, наверное, да.

Они стояли на мосту, обнявшись, и смотрели на огни города. Вода внизу текла, не останавливаясь, унося с собой прошлое.

— Знаешь, — сказал Хёнджин. — Я ведь правда хотел тебя убить. Когда вернулся.

— Знаю.

— А теперь... теперь не могу представить жизни без тебя.

— Я тоже, — Бан Чан поцеловал его в макушку. — Я тоже, малыш.

— Не называй меня так.

— Буду.

— Убью.

— Не убьёшь. Ты же меня любишь.

Хёнджин вздохнул, прижимаясь крепче.

— Люблю, — сказал он тихо. — Чёрт бы тебя побрал, люблю.

---

21:00. Квартира Чонина, район Тобон-гу.

Чонин сидел на кухне, пил чай и смотрел в одну точку. Перед глазами всё ещё стояла та картина: два брата, целующиеся на мосту.

— Мам, — сказал он громко. — А если я скажу тебе кое-что странное?

— Говори, — мать помешивала суп на плите.

— Я сегодня видел такое... такое, что не знаю, как жить дальше.

— Любовь?

— Что?

— Любовь, говорю, увидел? — мать обернулась, вытирая руки о фартук. — У тебя глаза как у человека, который увидел любовь.

Чонин подумал. Потом кивнул.

— Наверное, да.

— Ну и хорошо, — мать улыбнулась. — Любовь — это всегда хорошо, даже если она странная.

— Ты даже не знаешь, какая.

— А какая разница? — она села напротив, налила себе чай. — Главное, чтобы настоящая.

Чонин смотрел на мать, на её морщинистое лицо, на добрые глаза, и вдруг понял, что она права.

Какая разница?

Главное — чтобы настоящая.