Близкий Враг

20 марта 2025 года, 11:30. Жилой комплекс «Хан Ривер Парк», квартира 3402.

Джисон остался один и понял, что если сейчас не занять руки, то голова взорвётся.

Мысли о Хёнджине, о Бан Чане, о том дурацком поцелуе на мосту — всё это крутилось в мозгу, как белка в колесе, и мешало дышать. Надо было что-то делать. Физическое. Тупое. Чтобы руки работали, а башка отключалась.

Он оглядел квартиру.

Бардак.

После переезда они только спали здесь и жрали, но ни разу не убирались. На полу разводы от грязных ботинок, на окнах — пальцы, на кухне — гора посуды, в ванной — полотенца кучей.

— Отлично, — сказал Джисон вслух. — Будем убираться.

Он начал с посуды.

Горячая вода, средство, губка. Мыл тарелки, чашки, кастрюли, в которых варили рамен. Чиркал губкой по фарфору и думал: «А ведь Хёнджин реально втрескался. В собственного брата. Как так вышло?»

Посуда кончилась. Он вытер руки, посмотрел на пол.

Пылесос нашёлся в кладовке. Джисон пропылесосил все комнаты, даже под кроватями, даже в шкафах (открыл дверцы и туда засунул). Потом нашёл швабру, ведро, налил воды с «Доместосом» и выдраил полы до скрипа.

Пот заливал глаза, спина ныла, но легчало. Легчало реально.

— Окна, — сказал он себе. — Окна тоже надо.

Мыть окна в квартире на тридцать четвёртом этаже — то ещё удовольствие. Высовываться наружу страшно, ветер дует, тряпка мокрая, но Джисон справился. Протёр каждое стекло до прозрачности, даже рамы протёр, даже подоконники.

Зеркала в ванной и прихожей тоже досталось. Он драил их, пока собственное отражение не начало смотреть на него с укоризной.

— Чего уставился? — спросил он у себя. — Работаю я.

Отражение промолчало.

Осталась стирка.

Джисон собрал всё грязное — свои вещи, хёнджиновы рубашки, носки, полотенца — загрузил в машинку, насыпал порошок, нажал кнопку. Через час развесил на балконе, аккуратно расправляя каждую вещь.

Свои новые трусы в горошек повесил отдельно, чтобы никто не трогал.

Когда всё кончилось, он посмотрел на часы — половина первого. Всего полтора часа прошло, а казалось — вечность.

— Надо жрать, — решил он. — В холодильнике пусто.

Он взял сумку, деньги, ключи и вышел.

---

12:15. Супермаркет рядом с домом.

Джисон бродил между рядами, закидывая в тележку всё подряд.

Хлеб — взял. Молоко — взял. Чипсы — сразу три пачки, потому что стресс. Картошка — килограмма два, пожарит. Соль — есть, но на всякий случай. Рыба — замороженная, в кляре сделает.

Мандарины — увидел, вспомнил, что витамины нужны, набрал целый пакет. Бананы — тоже взял, зелёные ещё, долежат. Сахар — две пачки, потому что один быстро кончается. Чай, кофе — обязательно. Туалетная бумага — последняя рулонов десять, надолго хватит.

Тележка наполнилась под завязку. Джисон расплатился на кассе (карточка Хёнджина, он разрешил) и вышел на улицу.

И тут случилось это.

Пакет — дешёвый, тонкий, из тех, что бесплатно дают — не выдержал веса. Швы разошлись со звуком «тр-р-р», и всё содержимое рухнуло на асфальт.

Банки с газировкой покатились под ноги прохожим. Чипсы разлетелись по тротуару. Картошка запрыгала в разные стороны. А мандарины — оранжевые, красивые, только что купленные — покатились по грязному асфальту, собирая пыль и окурки.

— Твою мать, — выдохнул Джисон.

Он стоял посреди тротуара, а вокруг него раскатывалась еда, и люди обходили его, как пустое место. Кто-то задел ногой банан, кто-то наступил на чипсы.

Джисон смотрел на всё это и чувствовал, как внутри что-то обрывается.

Не из-за продуктов. Из-за всего сразу. Из-за Хёнджина с его трагедией, из-за своих дурацких чувств к Минхо, из-за того, что он один в чужой стране, из-за усталости, из-за нервов, из-за всего.

Он сел на корточки и начал собирать мандарины. Грязные, мокрые, в пыли — всё равно мыть дома. Сгрёб один, другой, третий... и вдруг понял, что по лицу текут слёзы.

— Твою мать, — прошептал он, вытирая глаза грязной рукой. — Твою мать, только не плакать.

Он плакал. Сидел на корточках посреди улицы, собирал мандарины и плакал, как ребёнок.

— Эй.

Голос сверху.

Джисон поднял голову.

Над ним стоял Минхо. В чёрной куртке, с непроницаемым лицом, и в руках у него был новый пакет — плотный, многоразовый, из тех, что за деньги продают.

— Держи, — сказал Минхо, протягивая пакет. — Собирай.

Джисон тупо смотрел на него, не в силах пошевелиться.

— Чего встал? — Минхо присел рядом, начал собирать рассыпанное. — Картошку не забудь, она под машину укатилась.

— Ты... — голос Джисона сорвался. — Ты опять следишь?

— Да.

— Зачем?

Минхо поднял на него глаза. В них не было насмешки — только странная, тёплая серьёзность.

— Затем, что ты мне нравишься, придурок.

Джисон замер с мандарином в руке.

— Что?

— Ты слышал.

— Но ты же... ты работаешь на Бан Чана. Ты должен меня ненавидеть.

— А я не ненавижу.

Минхо собрал последние чипсы, ссыпал их в пакет, встал, протянул руку Джисону. Тот машинально ухватился, и сильные пальцы сжали его ладонь, поднимая с корточек.

— Пойдём, — сказал Минхо. — Провожу до дома.

— А продукты?

— Донесу.

Они пошли вместе. Минхо нёс тяжёлый пакет в одной руке, второй придерживал Джисона за локоть — вроде бы случайно, но не отпускал.

— Трусы надел? — спросил Минхо, глядя прямо перед собой.

— Чего?

— Те, в горошек. Надел?

— Надел, — буркнул Джисон, краснея до корней волос.

— Идут?

— Отвали.

Минхо улыбнулся. Коротко, одними уголками губ, но Джисон заметил — и сердце пропустило удар.

— Не отвалю, — сказал Минхо. — Привыкай.

---

13:40. Штаб-квартира «Bang-Nexus», сорок девятый этаж.

Хёнджин вошёл в приёмную, и секретарша Пак подняла на него глаза с выражением «только попробуй».

— Его нет, — сказала она раньше, чем он открыл рот.

— Врёте.

— Не имею привычки.

— А имеете привычку врать?

Секретарша Пак поджала губы, но ничего не сказала. Хёнджин прошёл мимо неё к двери кабинета и толкнул створку, даже не постучав.

Бан Чан сидел за столом. В той же рубашке, что вчера (или уже сегодня ночью?), небритый, с красными глазами. Перед ним стояла чашка с кофе — холодным, судя по отсутствию пара.

— Ты, — сказал он тихо.

— Я.

Хёнджин закрыл за собой дверь. Подошёл к столу, но садиться не стал — встал напротив, сложив руки на груди.

— Надо поговорить.

— О чём?

— О вчерашнем.

Бан Чан усмехнулся горько:

— А что вчерашнее? Ты сбежал. Я остался. Всё как всегда.

— Я не сбежал. Я... растерялся.

— Растерялся?

— Да. Ты меня поцеловал. А я... я не знал, что делать.

Бан Чан встал, обошёл стол, остановился в полуметре. Смотрел сверху вниз, и в глазах его было что-то тёмное, опасное.

— А сейчас знаешь?

— Сейчас — да.

— И что?

Хёнджин сделал шаг вперёд. Ещё один. Они оказались почти вплотную — грудь к груди, дыхание к дыханию.

— Привет, — сказал Хёнджин тихо.

Бан Чан моргнул.

— Привет, малыш.

— Малыш?

— А что? Ты младше.

— На шесть лет.

— Шесть лет — прилично.

Хёнджин почувствовал, как губы сами растягиваются в улыбку. Тёплую, настоящую, не хищную.

— Ты изменился, — сказал он.

— Ты тоже.

— Я про сегодня. Ты другой.

Бан Чан провёл рукой по лицу, трогая щетину.

— Не спал.

— Я тоже.

— Думал обо мне?

— А ты?

— Я первый спросил.

Хёнджин шагнул ещё ближе. Между ними не осталось расстояния — только тонкая ткань рубашек.

— Думал, — сказал он честно. — Всю ночь.

— И к чему пришёл?

— К тому, что я идиот.

— Почему?

— Потому что десять лет ненавидел, а оказалось...

— Что?

— Что я хотел не ненавидеть.

Бан Чан смотрел в его глаза — близко, очень близко. Видел там усталость, боль, и что-то ещё — то, что сам чувствовал.

— Я тоже идиот, — сказал он. — Потому что десять лет строил империю, а понял, что мне нужно только одно.

— Что?

— Ты.

Их губы встретились.

На этот раз не было насилия, не было отчаяния. Только нежность — осторожная, тёплая, будто оба боялись разбить что-то хрупкое. Бан Чан притянул Хёнджина ближе, обхватил ладонями лицо, целовал медленно, смакуя каждое прикосновение.

Хёнджин отвечал. Сначала робко, потом смелее. Руки сами забрались под пиджак брата, гладили спину, плечи, чувствуя тепло живой кожи.

— Я с ума сошёл, — прошептал Бан Чан между поцелуями. — Ты сводишь меня с ума.

— Знаю.

— Это неправильно.

— Знаю.

— Но плевать.

— Абсолютно.

Они целовались, прижавшись друг к другу, забыв обо всём на свете. О компании, о мести, о прошлом, о будущем. Только здесь и сейчас.

Дверь распахнулась без стука.

— Босс, я тут документы... — Чанбин влетел в кабинет и замер.

Он стоял с папкой в руках, с открытым ртом, и смотрел, как его босс целует своего брата. Взасос. С руками под одеждой.

Тишина повисла в кабинете такая, что можно было резать ножом.

Чанбин медленно, очень медленно закрыл рот. Потом открыл снова. Потом покраснел — сначала шея, потом щёки, потом лоб.

— Я... — голос его сел. — Я п-потом...

Он вылетел из кабинета, хлопнув дверью так, что картины на стенах задрожали.

Бан Чан и Хёнджин смотрели друг на друга. Секунду. Две. А потом Хёнджин рассмеялся — в голос, запрокинув голову.

— У него была такая рожа! — выдохнул он сквозь смех.

— Угу, — Бан Чан тоже улыбался, прижимая брата к себе. — Теперь весь офис будет знать.

— И что?

— А ничего. Пусть знают.

Хёнджин посмотрел на него. В глазах плескалось что-то тёплое, живое.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Бан Чан поцеловал его в лоб. — Я устал прятаться. Десять лет прятался от себя. Хватит.

— А компания? А твоя репутация? А...

— А ты?

Хёнджин замолчал.

— Ты важнее, — сказал Бан Чан просто. — Всегда был важнее. Просто я понял это только сейчас.

---

14:00. Коридор перед кабинетом.

Чанбин стоял, прижавшись спиной к стене, и пытался отдышаться. Папка с документами выпала из рук, листы разлетелись по полу.

— Чанбин-сси? — секретарша Пак выглянула из-за стойки. — Вам плохо?

— Нет. Всё нормально.

— Вы красный как рак.

— Жарко.

— В офисе кондиционер.

Чанбин посмотрел на неё безумными глазами.

— Пак-сси, скажите... вы ничего не видели, ладно?

— Что именно?

— Что я... что там... — он махнул рукой в сторону кабинета. — Ничего не было.

Секретарша Пак поджала губы.

— Я ничего не вижу уже двадцать лет. Это входит в должностные обязанности.

Чанбин кивнул, подобрал бумаги и на ватных ногах пошёл к лифту.

В голове крутилось одно: «Босс целует брата. Босс целует брата. Мир сошёл с ума».

---

14:30. Лифт.

Чанбин спускался на свой этаж и смотрел на своё отражение в полированных стенах.

— Ты ничего не видел, — сказал он себе. — Ты пришёл, а они просто разговаривали. Стояли близко, но разговаривали. Губы у босса не припухшие, рубашка не мятая, у Хёнджина помада на щеке...

Он зажмурился.

— Забудь. Просто забудь.

Но перед глазами всё равно стояла эта картина: двое, прижавшиеся друг к другу, целующиеся так, будто от этого зависела их жизнь.

Чанбин открыл глаза и посмотрел в потолок лифта.

— Господи, — прошептал он. — За что?