Близкий Враг

20 марта 2025 года, 02:47. Жилой комплекс «Хан Ривер Парк», квартира 3402.

Хёнджин лежал на кровати и смотрел в потолок.

Третий час ночи. Четвёртый. Он сбился со счёта где-то после двух, когда понял, что уснуть не получится. Глаза открыты, тело ватное, а в голове — одна и та же картинка, зацикленная, как испорченная плёнка.

Губы брата на своих. Руки, прижимающие к перилам. Глаза — безумные, отчаянные, с такой болью, что хотелось зажмуриться.

— Твою мать, — прошептал Хёнджин в темноту. — Твою мать, твою мать, твою мать.

Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. Подушка пахла кондиционером для белья — лавандой, от которой сейчас тошнило. Ничего не помогало.

Мысли метались, как бешеные собаки:

«Он поцеловал меня. Настоящий поцелуй. Не игра».

«А ты? Ты что чувствовал?»

«Ненависть. Только ненависть».

«Врёшь. Ты отвечал. На секунду — отвечал».

Хёнджин сел на кровати, схватился за голову. Волосы под пальцами были влажными от пота, хотя в комнате работал кондиционер.

— Заткнитесь, — прошипел он своим мыслям. — Заткнитесь все.

Мысли не заткнулись.

Они пошли по новому кругу: Бан Чан, поцелуй, его руки, его запах, его голос: «Ты же хотел меня. Так чего же уходишь?»

«Я не хотел. Я играл».

«Врёшь».

«Я должен его ненавидеть».

«А ты ненавидишь?»

Хёнджин застонал, сжал виски ладонями. Боль немного отрезвляла — тупая, пульсирующая, напоминающая, что он всё ещё жив.

А потом пришла злость.

На Бан Чана — за то, что посмел. За то, что разрушил его планы одним прикосновением. За то, что заставил чувствовать то, что чувствовать нельзя.

На себя — за то, что ответил. Хоть на секунду, хоть краем губ — ответил.

На Феликса — за этот идиотский план. «Сделай так, чтобы он влюбился». А теперь кто влюбился? Он сам, кажется, и вляпался по уши.

— Сука, — выдохнул Хёнджин. — Сука, сука, сука.

Он вскочил с кровати, заметался по комнате. Голый торс, тренировочные штаны, взлохмаченные волосы — жалкое зрелище. Подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло.

Внизу спал город. Огни, редкие машины, тишина.

— Что ты со мной сделал? — спросил он у отражения брата, которое мерещилось в каждом тёмном углу. — Что ты, мать твою, со мной сделал?

Отражение молчало.

---

04:30. Тот же комплекс.

Хёнджин оделся и вышел.

Лифт спустил его на первый этаж, автоматические двери разъехались, впуская холодный утренний воздух. Ветер гнал по пустым улицам обрывки газет и целлофановые пакеты. Город спал последним, самым крепким сном перед рассветом.

Ноги сами понесли к мосту.

Тому самому.

Хёнджин шёл быстро, почти бежал, пока не оказался на середине пролёта. Те же перила, та же чёрная вода внизу, те же огни на том берегу.

Он перегнулся через ограждение, посмотрел вниз. Далеко. Очень далеко. Вода казалась твёрдой, как асфальт. Если прыгнуть — скорее всего, насмерть. Если повезёт выжить — инвалид на всю жизнь.

— А почему бы и нет? — спросил он у реки. — Всё равно уже всё кончено.

План провалился. Месть рассыпалась. Он влюбился в человека, которого должен был ненавидеть. Или не влюбился? Или просто сошёл с ума?

Хёнджин перелез через перила, встал на узкий выступ с той стороны. Ветер бил в спину, пытаясь скинуть вниз. Внизу ждала вода.

Он закрыл глаза.

Десять лет. Десять лет он выживал, дрался, пробивался, чтобы вернуться и отомстить. А теперь стоит на мосту и думает: а стоило ли? Ради чего? Ради кого?

«Ты же хотел меня».

Голос брата в голове прозвучал так отчётливо, будто тот стоял рядом.

— Я не хотел, — прошептал Хёнджин. — Не хотел.

«Хотел».

— Заткнись.

«Ответь себе честно. Хоть раз в жизни. Ты хотел, чтобы он тебя поцеловал?»

Хёнджин открыл глаза. Вода внизу ждала.

— Да, — сказал он вдруг. Громко, в голос. — Да, хотел. Всю жизнь хотел, идиот.

И засмеялся.

Стоя на мосту, балансируя между жизнью и смертью, он засмеялся — горько, надрывно, до слёз.

— Я хотел, чтобы брат меня поцеловал. Я, мать вашу, псих.

Он слез с перил. Просто перелез обратно и рухнул на асфальт, дрожа всем телом. Сидел, обхватив колени, и смотрел, как на востоке начинает светлеть небо.

Рассветало.

---

06:10. Квартира 3402.

Хёнджин вошёл в квартиру, когда Джисон ещё спал. Прошёл в ванную, включил душ — ледяной, чтобы привести мозги в порядок.

Вода стекала по телу, унося пот, грязь, следы бессонной ночи. Он стоял под струями, смотрел на свои руки — кольца, шрамы, пальцы, которые помнили, как сжимали перила моста.

— Жить, — сказал он вслух. — Надо жить.

Он выключил воду, вытерся, оделся. Вышел на кухню, поставил чайник. Достал из холодильника яйца, рис, кимчи. Начал готовить завтрак — механически, на автомате, как делал это тысячи раз.

Джисон выполз из комнаты в половине седьмого, лохматый, сонный, в тех самых трусах в горошек (да, он их надел) и растянутой майке.

— Ты чего так рано? — зевнул он, плюхаясь на стул. — И что это за запах? Ты готовишь?

— Жрать будешь?

— А то.

Джисон уставился на него, протирая глаза. А потом присмотрелся внимательнее.

— Хёнджин, ты чего? У тебя рожа...

— Какая?

— Как у покойника. Ты спал вообще?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Джисон замолчал, принимая тарелку с рисом и яичницей. Ел молча, но взглядом сверлил друга так, будто пытался просверлить дыру.

— Рассказывай, — сказал он, когда тарелки опустели.

— Что рассказывать?

— Всё. Что случилось ночью? Куда ты ходил? Почему не спал?

Хёнджин отодвинул пустую тарелку, налил себе чай. Долго смотрел в кружку, потом поднял глаза на Джисона.

— Я целовался с братом, — сказал он просто.

Джисон поперхнулся воздухом.

— Чего-чего?

— Целовался. Он меня поцеловал на мосту. А я... я ответил.

— Ты... — Джисон открыл рот, закрыл, снова открыл. — Ты охренел? Вы же братья!

— Сводные. Не по крови.

— Какая нахер разница?! Вы росли вместе! Он тебя из дома вышвырнул! Ты его ненавидишь!

— Я знаю, — Хёнджин сжал кружку так, что побелели пальцы. — Я всё знаю.

— И что?

— И ничего. Я не знаю, что теперь делать. План провалился. Месть... какая теперь месть, если я...

Он не договорил.

Джисон смотрел на него и видел то, чего не видел никогда за десять лет знакомства: растерянность. Хёнджин, всегда собранный, холодный, расчётливый — сидел на кухне в дешёвой квартире и выглядел как нашкодивший щенок.

— Ты влюбился, — сказал Джисон тихо. — Реально влюбился.

— Нет.

— Да.

— Отвали.

— Хёнджин, у тебя на лице всё написано. Ты десять лет мстил, а теперь готов всё бросить из-за одного поцелуя?

— Я не бросаю. Я просто... не знаю.

Джисон вздохнул, откинулся на спинку стула.

— Ладно. Допустим, ты втрескался в собственного брата. Что дальше?

— Не знаю.

— А он? Он что чувствует?

Хёнджин вспомнил глаза Бан Чана на мосту. Безумные, отчаянные, полные такой тоски, что хотелось завыть.

— Он... он тоже. Кажется.

— Кажется или точно?

— Точно. Он сказал, что надеялся. Что я не просто хочу его уничтожить.

Джисон присвистнул.

— Ну вы даёте. Два придурка.

— Сам такой.

— Так, — Джисон хлопнул ладонью по столу. — Давай по порядку. Ты идёшь к Феликсу?

— Зачем?

— Затем, что он тебе этот план подкинул. Пусть теперь расхлёбывает.

Хёнджин подумал. Кивнул.

— Пойду.

---

10:30. Галерея «LIX».

Феликс открыл дверь с круглыми от недосыпа глазами. Вчерашний конфуз с сообщением до сих пор жёг щёки, но увидев лицо Хёнджина, он забыл о своём смущении.

— Ты чего? — спросил он, втягивая друга внутрь. — На тебе лица нет.

— Кофе есть?

— Найду.

Через пять минут они сидели в подсобке, оба с кружками, и Хёнджин рассказывал. Всё. С самого начала: как встретил брата на мосту, как слушал эту дурацкую песню про фальшивую любовь, как Бан Чан его поцеловал, как он ответил, как хотел прыгнуть с моста в пять утра.

Феликс слушал молча. Только когда история кончилась, он отставил кружку и закрыл лицо руками.

— Это я виноват, — сказал он глухо. — Это я предложил этот идиотский план.

— Не ты. Я сам согласился.

— Но я подкинул идею. Я думал, ты справишься. Думал, ты железный.

— Я тоже так думал.

Феликс убрал руки от лица. Глаза у него были красные — то ли от недосыпа, то ли от слёз.

— И что теперь?

— Не знаю, — Хёнджин допил кофе, поставил кружку на стол. — Я хотел его уничтожить. А теперь... теперь я не знаю, чего хочу.

— Хочешь его?

— Феликс!

— Что? — друг развёл руками. — Это главный вопрос. Ты хочешь его? Как мужчину? Как человека? Как...

— Не знаю! — Хёнджин вскочил, заметался по комнате. — Я ничего не знаю! Я десять лет ненавидел, я строил планы, я убил человека, я... а теперь одним поцелуем всё разрушено.

— Не одним поцелуем, — тихо сказал Феликс. — Десятью годами одиночества. Ты не просто мстил. Ты хотел, чтобы он тебя заметил. Полюбил. Признал.

Хёнджин замер.

— Что?

— То, — Феликс встал, подошёл к нему. — Ты не мстить хотел. Ты хотел, чтобы он тебя любил. Все эти годы — ты хотел, чтобы брат тебя любил.

— Это неправда.

— Правда. Иначе почему ты не убил его сразу? Почему ты пошёл на эту игру с соблазнением? Почему ответил на поцелуй?

Хёнджин молчал. В голове было пусто и звонко.

— Потому что я...

— Что?

— Потому что я хочу, чтобы он меня любил, — выдохнул Хёнджин. — Я хочу, чтобы он смотрел на меня и видел не врага, а... а меня. Хочу, чтобы он выбрал меня. Хотя бы раз в жизни выбрал.

Феликс обнял его. Крепко, по-дружески, прижимая к себе.

— Дурак ты, — сказал он в плечо. — Оба вы дураки.

— Знаю.

— Что делать будешь?

Хёнджин отстранился, вытер глаза (когда они успели стать мокрыми?).

— Пойду к нему. Поговорю.

— А если снова поцелует?

— Тогда, — Хёнджин усмехнулся горько. — Тогда, наверное, не оттолкну.

Феликс смотрел на него долго. Потом кивнул.

— Иди. И помни: что бы ни случилось, я с тобой.

— Знаю.

Хёнджин вышел из галереи и остановился на крыльце. Солнце уже поднялось высоко, город шумел, жил, дышал. А он стоял и смотрел на небоскрёб вдалеке, где на сорок девятом этаже сидел его брат.

— Я иду, — сказал он тихо. — И пусть будет что будет.