Близкий Враг

18 марта 2025 года, 02:14. Штаб-квартира «Bang-Nexus», юридический отдел.

Ким Сынмин любил ночной офис.

В эти часы здание вымирало, лифты замирали на первых этажах, а коридоры погружались в полумрак, который так удобен для тех, кому есть что скрывать. Он сидел в своём кабинете на двадцать третьем этаже при свете настольной лампы — единственном источнике освещения, потому что общий свет привлекает внимание, а внимание Сынмину было ни к чему.

Перед ним на столе лежали три папки. В первой — копии контрактов с подставными фирмами в Сингапуре, которые «Bang-Nexus» использовала для ухода от налогов. Во второй — распечатки переписок Бан Чана с людьми, чьи имена лучше не произносить вслух. В третьей, самой тонкой — фотографии.

Сынмин взял третью папку, открыл. Десять снимков, сделанных на хорошую камеру с телеобъективом. Бан Чан входит в отель в Каннаме. Бан Чан выходит из отеля через три часа. Та же женщина на заднем сидении его машины — дочь одного из конкурентов, которому Бан Чан публично объявил войну полгода назад.

— Обычная интрижка, — пробормотал Сынмин себе под нос. — Но для суда по разделу имущества — жирный крючок.

Он аккуратно сложил фотографии обратно, завязал тесёмки папки и убрал в сейф, встроенный в пол под ногами. Сейф был старый, ещё от предыдущего владельца здания, и о его существовании знали только три человека: Сынмин, умерший архитектор и, возможно, Бог.

— Страховка, — сказал он вслух, захлопывая крышку. — На чёрный день.

Он знал, что играет с огнём. Бан Чан не прощал предательства. Но Сынмин работал на него пять лет и за эти пять лет видел достаточно, чтобы понять: империя Бан Чана держится на лжи. А ложь имеет свойство рушиться.

Вопрос только в том, кто окажется под обломками.

Он закрыл сейф, задвинул ковёр, выключил лампу и вышел в коридор. Часы показывали половину третьего. До утра можно поспать часа четыре, если повезёт.

Но Сынмин знал, что не повезёт. С тех пор как Хёнджин вернулся, сны перестали сниться вовсе.

---

07:45. Северный Сеул, район Тобон-гу, старая пятиэтажка.

Чонин стоял у обшарпанной двери с номером «17» и не решался нажать на звонок.

Район был паршивый. Лестница воняла кошками и прелыми тряпками, стены расписаны признаниями в любви и угрозами, перила шатались под рукой. Внизу орала какая-то бабка на соседа, который якобы украл её тазик.

Он глубоко вздохнул и нажал кнопку.

Дверь открылась почти сразу, будто мать ждала за ней всё это время. Маленькая, седая, с морщинистым лицом и глазами, которые когда-то были красивыми, а теперь выцвели до бледно-серого цвета.

— Сынок, — выдохнула она и прижала его к груди.

Чонин замер на секунду, потом обнял в ответ. От матери пахло лекарствами, дешёвым мылом и чем-то родным, отчего щипало в носу.

— Я ненадолго, — сказал он в её плечо. — Работа.

— Заходи, хоть чай попей.

Квартира была маленькой, две комнаты, совмещённый санузел, кухня, где нельзя развернуться. Но чисто. Мать, несмотря на болезнь, всё драила до блеска. Чонин прошёл на кухню, сел на табуретку, которая жалобно скрипнула под ним.

— Ты чего такой бледный? — спросила мать, ставя чайник. — Не ешь ничего? Денег нет?

— Есть деньги, мам.

— А выглядишь как доходяга.

Чонин усмехнулся. Только мать могла назвать его доходягой и при этом смотреть с такой любовью, будто он президент страны.

— Работы много, — соврал он. — Устаю.

— Работа — это хорошо. Лишь бы честная.

Он промолчал. Чайник закипел, мать разлила чай по кружкам — старым, с отбитыми краями, но чистым. Поставила перед ним сахарницу, печенье в вазочке.

— Ты это... — начала она, помешивая чай. — Ты осторожней там. В компании этой.

— Почему?

— Сны мне снятся. Плохие. Про тебя.

Чонин отхлебнул чай, обжигаясь.

— Мам, сны — это просто сны.

— У нас в роду женщины всегда вещие сны видели. Моя мать видела, я вижу. Ты берегись, сынок. Особенно тех, кто в дорогом.

Чонин вспомнил Хёнджина. Дорогое пальто, дорогие часы, дорогая улыбка, от которой холодеет внутри.

— Хорошо, мам. Буду беречься.

Он посидел ещё полчаса, допил чай, съел два печенья, которые мать почти силком запихнула в него. Потом поцеловал её в лоб и ушёл.

На лестнице остановился, прислонился лбом к холодной стене. В груди давило, ныло, хотелось выть.

— Сука, — выдохнул он тихо. — Сука, сука, сука.

---

09:30. Мост через Ханган, смотровая площадка.

Вода внизу была серой, тяжёлой, как ртуть.

Чонин стоял у перил, сжимая их побелевшими пальцами, и смотрел вниз. Ветер трепал волосы, задувал под куртку, но он не чувствовал холода. Внутри было пусто и холодно.

Тридцать тысяч долларов. Он думал, что это просто цифры, когда брал в долг. Тогда казалось: выиграю, отдам, никто не узнает. Но казино не прощает, проценты капали, сумма росла, и однажды утром он проснулся с мыслью: «Выхода нет».

А потом появился Хёнджин.

— Хочешь жить — работай на меня, — сказал он тогда. — Будешь моими глазами в офисе.

Чонин согласился. А что ему оставалось? Мать, кредиты, работа, которая платит копейки. Выбора не было.

Но сейчас, глядя на мутную воду, он думал: а был ли выбор вообще?

— Эй, парень! — окрик сзади заставил его дёрнуться. — Ты чего там стоишь? Прыгать собрался?

Чонин обернулся. Пожилой мужчина с собакой смотрел на него с тревогой.

— Нет. Просто смотрю.

— Смотреть отсюда — плохая примета. Иди отсюда, сынок.

Чонин кивнул, разжал пальцы, отлепился от перил. Пошёл прочь, не оглядываясь.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Хёнджина: «Вечером жду отчёт. Не опаздывай».

Он сжал телефон так, что экран треснул под пальцем.

---

15:20. Галерея «LIX», подсобка.

Хёнджин сидел на том же диване, что и вчера, пил вино и смотрел, как Феликс возится с тестом. В воздухе пахло корицей и яблоками — снова штрудель.

— Ты меня задолбал со своим штруделем, — сказал Хёнджин без злости.

— А ты меня задолбал со своим кислым лицом, — парировал Феликс, ловко раскатывая тесто. — Рассказывай, что случилось.

— Ничего.

— Врёшь.

Хёнджин отпил вино, покрутил бокал в пальцах.

— Думаю.

— О чём?

— О том, как уничтожить брата.

Феликс отложил скалку, вытер руки о фартук, сел напротив. Рыжие волосы упали на лицо, он убрал их нетерпеливым жестом.

— И как успехи?

— Никак. Я могу разрушить компанию. Могу пустить по миру. Могу даже убить, если сильно захочу. Но...

— Но?

— Но он всё равно останется победителем. Понимаешь? — Хёнджин подался вперёд, глаза горели. — Для него главное — контроль. Если я убью компанию, он найдёт другую. Если убью его — станет мучеником. Я хочу, чтобы он проиграл. По-настоящему. Чтобы сдох при жизни.

Феликс смотрел на него долго, изучающе. Потом взял свой бокал, отпил и сказал:

— Хочешь ему отомстить?

— Да.

— По-настоящему?

— Да, твою мать!

— Тогда сделай так, чтобы он влюбился в тебя.

Тишина повисла в комнате такая густая, что можно было резать ножом. Хёнджин замер с бокалом у губ, глядя на Феликса так, будто у того выросла вторая голова.

— Ты охренел?

— Нисколько, — Феликс пожал плечами. — Подумай сам. Что для Бан Чана важнее всего? Контроль. Власть. Уверенность, что он всё просчитал. А теперь представь, что он влюбляется. В кого? В тебя. В человека, которого сам же предал. В брата.

— Мы сводные. Не по крови.

— Какая разница? Для общества вы братья. Для него — тем более. Если он влюбится, его мир рухнет. Он потеряет контроль над собой, над чувствами, над ситуацией. А ты получишь власть.

Хёнджин отставил бокал, встал, прошёлся по комнате. Остановился у окна, глядя на улицу.

— Это безумие.

— Это месть, — тихо сказал Феликс. — Самая изощрённая, какая только бывает. Заставить человека полюбить тебя, а потом разбить ему сердце. Это больнее смерти, Хёнджин.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я видел, как это ломает людей. В галерее много богатых приходит. С разбитыми сердцами. Поверь, они бы предпочли, чтобы их убили.

Хёнджин молчал долго. Смотрел на своё отражение в стекле — красивое, холодное, с закушенной губой.

— А если я сам влюблюсь? — спросил он тихо.

Феликс подошёл, встал рядом.

— Тогда проиграешь. Но ты сильный. Ты справишься.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты десять лет ненавидел. Ненависть — это те же чувства, что и любовь. Только с обратным знаком. Перевернуть их — вопрос техники.

Хёнджин обернулся, посмотрел в глаза другу. В них не было насмешки, только тревога и надежда.

— Ты правда думаешь, что это сработает?

— Думаю, что это единственный способ победить такого человека, как твой брат. Силу он уважает, но боится только того, что не может контролировать. А чувства контролировать нельзя.

— Можно, — возразил Хёнджин. — Я десять лет контролирую свои.

— Значит, научишь и его.

Феликс вернулся к тесту, начал заворачивать начинку. Хёнджин стоял у окна, переваривая услышанное.

Влюбить брата.

Заставить его хотеть того, кого он сам вышвырнул из дома.

Смотреть, как ломается его железная воля, как тает холод в глазах, как руки тянутся не к запонкам, а к нему.

— Это жестоко, — сказал он наконец.

— Месть всегда жестока, — Феликс не обернулся. — Ты сам выбрал этот путь. Я просто предлагаю инструмент.

— А если он не поддастся?

— Поддастся. Все поддаются, если найти правильный рычаг. А ты знаешь его слабые места лучше, чем кто-либо.

Хёнджин вспомнил утренний разговор в кабинете. Как брат смотрел на него — сквозь, но в то же время цепко. Как дёргалась рука к запонкам. Как дрогнул голос, когда он сказал: «Я скучал».

— Он одинок, — вдруг понял Хёнджин. — Совершенно одинок.

— Вот видишь, — Феликс вытер руки. — Одиночество — лучшая почва для любви. Полей немного вниманием, и вырастет что угодно. Даже запретное.

Штрудель отправился в духовку. Феликс сел обратно, налил ещё вина.

— Только учти: это опасная игра. Ты можешь сломать его, но можешь сломаться сам. Любовь и ненависть — слишком близко. Одно неосторожное движение, и не поймёшь, где заканчивается месть и начинается правда.

— Я не сломаюсь.

— Ты так уверен?

Хёнджин посмотрел на свои руки. Кольца поблёскивали в свете лампы. Под ними — шрамы, мозоли, следы десяти лет выживания.

— Я уже сломан, Феликс. Давно. Мне нечего терять.

— Кроме себя.

— Себя я потерял в пятнадцать лет, когда он вышвырнул меня за дверь.

Феликс вздохнул, отпил вино.

— Тогда действуй. Только обещай мне одно.

— Что?

— Если станет слишком больно — уходи. Не геройствуй. Не думай, что должен довести до конца любой ценой. Живые всегда важнее мёртвых, даже если мёртвые — это твои планы.

Хёнджин кивнул, но в глазах его было что-то такое, от чего у Феликса заныло сердце.

— Обещаю.

Он врал. Оба знали это.

---

21:40. Жилой комплекс «Хан Ривер Парк», квартира 3402.

Джисон сидел за ноутбуком, вгрызаясь в код системы безопасности «Bang-Nexus». Пальцы летали по клавиатуре, на экране мелькали строки, цифры, графики. Он работал уже четвёртый час без перерыва, потому что только так мог заглушить мысли о сегодняшнем утре.

О Минхо. О его сообщении.

Телефон пиликнул снова. Тот же номер:

«Ты работаешь. Не забывай дышать. М.»

Джисон замер, уставившись на экран. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Какого хрена? — прошептал он.

Набрал ответ: «Отвали. Откуда знаешь, что я работаю?»

Ответ пришёл через минуту: «Слежу. Это моя работа».

— Псих, — выдохнул Джисон, но трубку снова не удалил.

В комнату вошёл Хёнджин. Лицо у него было странное — задумчивое, почти растерянное. Он сел на кровать, уставился в одну точку.

— Ты чего? — спросил Джисон.

— Думаю.

— О чём?

Хёнджин посмотрел на него долгим взглядом.

— О том, как превратить ненависть в любовь.

Джисон поперхнулся воздухом.

— Чего-чего?

— Не бери в голову. Работай.

Он лёг на кровать, закинув руки за голову, и уставился в потолок. В голове крутились слова Феликса: «Сделай так, чтобы он влюбился в тебя».

Безумие. Полное безумие.

Но где-то в глубине души, там, где ещё жил тот пятнадцатилетний мальчишка, который мечтал о братской любви, что-то откликнулось.

А если получится?

А если он действительно сможет заставить брата полюбить себя?

А потом разбить ему сердце так же, как тот разбил его десять лет назад?

— Хёнджин, — позвал Джисон.

— Что?

— Ты только не делай глупостей, ладно?

Хёнджин усмехнулся в темноте.

— Не обещаю.