Близкий Враг

19 марта 2025 года, 02:33. Пентхаус Бан Чана, частный бассейн.

Вода была тёплой — ровно двадцать восемь градусов, как он любил. Бан Чан плыл от бортика к бортику, разрезая гладкую поверхность длинными, размеренными гребками. Тишина стояла такая, что слышно было только плеск воды и собственное дыхание, отдающееся эхом под высоким стеклянным куполом.

Ночное плавание было единственным временем, когда он позволял себе не думать.

Не думать о брате, который вернулся, чтобы разрушить всё, что он строил десять лет. Не думать о Чонине, который шпионит в его собственной компании. Не думать о Минхо, который слишком странно себя ведёт с этим хакером Джисоном.

Не думать.

Просто плыть. Раз-два-три-вдох. Раз-два-три-вдох.

Он остановился у бортика, повис на руках, тяжело дыша. Вода стекала по лицу, по плечам, по груди. В отражении на поверхности мелькнуло собственное лицо — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами и странным выражением, похожим на тоску.

— Идиот, — сказал он своему отражению. — Влюбиться в брата. Что за бред?

Он не знал, откуда взялась эта мысль. Она пришла сама, ночью, когда он лежал без сна и пялился в потолок. Просто всплыла из подсознания, как труп утопленника: «А что, если бы я мог любить его? Не как брата. Как...»

Бан Чан резко оттолкнулся от бортика и поплыл дальше, быстрее, чтобы смыть эту мысль холодной водой. Но вода была тёплой. И мысль не смывалась.

В три тридцать он вылез из бассейна, накинул халат и прошёл на кухню. Босиком по холодному полу, оставляя мокрые следы. Открыл холодильник — пусто, если не считать бутылки с водой и упаковки рамена быстрого приготовления.

Он усмехнулся. Директор крупнейшей IT-корпорации страны, владелец небоскрёба в Каннаме, человек с состоянием в девять цифр — жрёт дешёвый рамен в три часа ночи в полном одиночестве.

— Красота, — пробормотал он, ставя чайник.

Рамен сварился за три минуты. Бан Чан налил его в большую керамическую миску, добавил яйцо, которое чудом нашлось в холодильнике (просроченное на неделю, но плевать), и уселся на диван перед огромным телевизором.

Телевизор включился с голоса. Он полистал рекомендации, остановился на старой дораме, которую когда-то смотрел с Хёнджином — «История девятихвостого лиса». Тогда они были детьми, сидели в гостиной отцовского дома, накрывшись одним пледом, и боялись до икоты.

На экране Ли Донук в образе лиса-оборотня смотрел в глаза своей возлюбленной и говорил что-то про вечность. Бан Чан жевал рамен, смотрел и чувствовал, как в груди разрастается холод.

— Тысячу лет ждать, — прошептал он. — А я десять лет не могу.

Дорама кончилась около пяти. Бан Чан отключил телевизор, убрал пустую миску в раковину и побрёл в спальню. Рухнул на кровать, даже не раздеваясь, и провалился в сон без сновидений.

---

07:15. Тот же пентхаус.

Бан Чан проснулся от того, что телефон разрывался вибрацией на тумбочке. Он протянул руку, нащупал аппарат, глянул на экран: Минхо. Сбросил.

Потом сел на кровати, потёр лицо ладонями. Голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне. Он встал, пошёл в ванную, включил душ.

Через двадцать минут, чистый, но всё ещё злой, он открыл шкаф, чтобы выбрать галстук.

И замер.

Тёмно-синий, в тонкую полоску, его любимый — пропал. Бан Чан перерыл все вешалки, заглянул в ящики, даже под кровать зачем-то полез. Нет.

— Твою мать, — выдохнул он.

Он знал, что это глупо. Что галстук — просто тряпка. Что можно надеть любой другой, их тут сотня. Но этот... этот был особенным. Его купила мать за месяц до смерти. Последний подарок.

— Твою мать, твою мать, твою мать, — он ходил по спальне, пинал стулья, дёргал ящики. Галстука не было.

В итоге он натянул первый попавшийся — скучный серый, безликий — и вылетел из квартиры с лицом таким мрачным, что охрана в холле вжала головы в плечи.

---

09:40. Галерея «LIX».

Хёнджин парковал машину у входа, когда Феликс выбежал встречать. Рыжие волосы развевались на ветру, глаза горели, улыбка была шире, чем обычно.

— Привёз? — заорал он ещё издалека.

— Привёз, — Хёнджин открыл багажник.

Там лежали три картины, завёрнутые в чёрную плёнку. Феликс благоговейно, как к святыне, прикоснулся к одной.

— Можно?

— Валяй.

Он развернул. На холсте размером метр на полтора бушевали краски — чёрный, алый, золотой. Абстракция, но если присмотреться, можно было разглядеть лицо. Искажённое болью, прекрасное и страшное одновременно.

— Это... это невероятно, — выдохнул Феликс. — Как называется?

— «Предательство».

Феликс посмотрел на него долгим взглядом, потом снова на картину.

— Ты вложил в это всю душу, да?

— Не душу. Ненависть.

— Иногда это одно и то же.

Они занесли картины внутрь, расставили у стены. Феликс ходил вокруг них, как кот вокруг сметаны, щупал воздух, бормотал что-то про свет и экспозицию.

— Через две недели открытие, — сказал он. — Придёт куча народу. Критики, коллекционеры, просто богатые бездельники. Ты готов?

— А ты?

— Я всегда готов. — Феликс остановился, посмотрел на друга. — Ты сегодня какой-то другой.

— Какой?

— Решительный. Опасный.

Хёнджин усмехнулся, поправил кольца на пальцах.

— Я еду к брату.

— Зачем?

— Начинать игру.

Феликс открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Только кивнул и сжал его плечо.

— Удачи. И помни: если что — я рядом.

---

10:50. Штаб-квартира «Bang-Nexus», сорок девятый этаж.

Секретарша Пак подняла голову, когда Хёнджин вышел из лифта, и её лицо вытянулось.

— Вы... вы снова?

— Я снова, — Хёнджин улыбнулся самой обаятельной улыбкой. — Брат у себя?

— У себя, но...

— Отлично.

Он прошагал к двери, даже не замедляясь. На этот раз постучал — ровно один раз, для приличия — и вошёл.

Бан Чан стоял у окна, спиной к двери. Кофе дымился на столе. Сигарета тлела в пепельнице. Воздух был тяжёлым, как перед грозой.

— Убирайся, — сказал Бан Чан, не оборачиваясь.

— С добрым утром, брат. Плохо спал?

— Я сказал, убирайся.

Хёнджин не убрался. Вместо этого он медленно, с расстановкой, подошёл к столу, обогнул его и сел прямо на столешницу, свесив ноги. Оказался лицом к лицу с братом, который наконец-то повернулся.

— Ты охренел? — Бан Чан смотрел на него с такой ненавистью, что можно было резать стекло.

— А что? — Хёнджин наклонил голову, разглядывая его. — Стол прочный. Не развалится.

— Слезь.

— Не хочу.

Он сидел, болтая ногами в дорогих ботинках, и смотрел на брата. Заметил мешки под глазами, плохо выбритую щетину на подбородке, криво завязанный галстук. Серый, уродливый, не его стиль.

— Галстук новый? — спросил Хёнджин. — Не идёт тебе.

Бан Чан дёрнулся, как от удара. Рука сама потянулась к узлу, но остановилась на полпути.

— Не твоё дело.

— А какой ты обычно носишь? Синий, да? В полоску?

— Откуда ты...

— Помню. Ты его в школе носил, когда выступал с речами. Мать подарила.

Бан Чан побелел. Сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Не смей говорить о матери.

— Почему? Она и моя мать была. Приёмная, но всё же.

— Она тебя ненавидела.

— Неправда, — голос Хёнджина стал тихим, но твёрдым. — Это ты её настроил против меня. Как и всех.

Бан Чан шагнул вперёд, навис над ним. Хёнджин даже не шелохнулся, только задрал голову, глядя снизу вверх.

— Слезь со стола, — голос брата звенел от ярости.

— А то что? Ударишь? — Хёнджин улыбнулся — медленно, хищно. — Давай. Ударь. Мне даже интересно, сможешь ли ты.

Бан Чан замер. В миллиметре от его лица — глаза брата, холодные, насмешливые, и в то же время такие знакомые, что хотелось зажмуриться.

— Чего ты добиваешься? — спросил он тихо.

— Тебя, — просто ответил Хёнджин.

Повисла тишина. Такая плотная, что можно было захлебнуться.

— Что? — переспросил Бан Чан, думая, что ослышался.

— Я хочу тебя, брат. — Хёнджин протянул руку, поправил ему галстук — тот самый уродливый серый. — Хочу, чтобы ты смотрел на меня. Думал обо мне. Хотел меня. А потом...

— Что?

— Посмотрим.

Он спрыгнул со стола, развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился, обернулся.

— И галстук этот выброси. Он тебе правда не идёт.

Дверь закрылась.

Бан Чан стоял, вцепившись в край стола, и пытался вспомнить, как дышать. В ушах шумело. В груди колотилось так, будто он пробежал марафон.

— Что за хрень? — прошептал он в пустоту.

Ответа не было.

---

12:15. Торговый центр «COEX», магазин нижнего белья.

Джисон ненавидел шопинг.

Нет, он ненавидел шопинг лютой, животной ненавистью, особенно когда нужно было покупать такие личные вещи, как трусы. Но старые уже протёрлись до дыр, а стирать каждую ночь в раковине и сушить на батарее — то ещё удовольствие.

Поэтому он стоял посреди магазина, заваленного разноцветным бельём, и тупил.

Продавщицы косились на него с подозрением. Ещё бы: парень в дешёвой куртке, с тёмными кругами под глазами и нервным тиком, пялится на трусы уже полчаса. Точно маньяк.

— Эти возьми.

Джисон подпрыгнул на месте, едва не заорав. Рядом стоял Минхо — в чёрной водолазке, с непроницаемым лицом и пачкой трусов в руках.

— Твою мать! — выдохнул Джисон, хватаясь за сердце. — Ты как здесь?

— Магазин. Люди. Покупают вещи. — Минхо пожал плечами. — Держи.

Он сунул ему в руки трусы — чёрные, в белый горошек.

— Это ещё что?

— Трусы. Шёлк. Сядут хорошо, не будут натирать. И цвет весёлый.

Джисон уставился на него, разинув рот.

— Ты серьёзно?

— А что? — Минхо склонил голову, и в уголке его губ дрогнуло что-то похожее на усмешку. — Не нравятся? Есть в полоску.

— Придурок, — Джисон выхватил трусы, сунул в корзинку. — Ты следишь за мной?

— Да.

Прямота ответа выбила почву из-под ног. Джисон моргнул раз, другой.

— В смысле — да? Ты должен сказать «нет», «ты ошибся», «я случайно»!

— Зачем врать? — Минхо взял с полки ещё одни трусы, синие, с абстрактным рисунком, покрутил в пальцах. — Я слежу за тобой. По заданию Бан Чана.

— И ты мне это говоришь?

— Ты спросил.

Джисон открыл рот, закрыл, снова открыл. Продавщицы уже не просто косились — они вытягивали шеи, пытаясь расслышать разговор двух странных парней в отделе белья.

— Ты вообще нормальный? — спросил Джисон наконец.

— Вроде да.

— Тогда какого чёрта ты мне помогаешь? Трусы эти советуешь? Про панику говоришь?

Минхо посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Глаза у него были странные — тёмно-карие, почти чёрные, но с золотистыми искорками.

— Ты похож на меня, — сказал он просто. — Десять лет назад. Таким же был.

— Каким?

— Сломанным. Злым. Одиноким.

Джисон сглотнул. В горле встал ком.

— Я не одинок, — выдавил он. — У меня Хёнджин есть.

— Хёнджин тебя использует. Ты сам знаешь.

— Заткнись.

— Хорошо. — Минхо развернулся, пошёл к кассе. На ходу бросил: — Трусы эти возьми. И синие тоже. Тебе пойдёт.

Он заплатил за свою покупку (Джисон даже не увидел, что именно) и вышел из магазина, не оглядываясь.

Джисон стоял посреди отдела с трусами в горошек в руках и чувствовал, как мир медленно съезжает с катушек.

— Идиот, — сказал он вслух. — Чокнутый идиот.

Но трусы купил. И синие тоже.

---

13:20. Штаб-квартира «Bang-Nexus», комната охраны.

Чанбин сидел перед стеной мониторов и щёлкал костяшками. Хруст, хруст, хруст.

На экранах мелькали картинки с камер — холл, лифты, коридоры, парковка. Всё спокойно. Всё как обычно.

Кроме одного.

Он отмотал запись на сорок девятом этаже, за час до обеда. Хёнджин выходит из лифта. Подходит к приёмной. Стучит. Входит.

Чанбин переключил на камеру в кабинете босса. Угол обзора так себе, но лица видно.

Бан Чан стоит у окна. Хёнджин садится на стол. Прямо на стол, представляете? Перед боссом. Ноги свесил. Нахал.

— Охренеть, — выдохнул Чанбин, приближая картинку.

Они говорят. Босс злится — это видно даже по спине. А Хёнджин улыбается. Трогает галстук босса. Поправляет что-то.

— Твою мать, — сказал Чанбин громче.

Он смотрел, как Хёнджин спрыгивает со стола и уходит. Как босс остаётся стоять, вцепившись в стол. Как долго не двигается.

— Чанбин-сси? — подошёл один из охранников. — Что-то случилось?

— Нет. Всё нормально.

Он выключил монитор и уставился в одну точку.

В голове крутилась одна мысль, от которой хотелось и смеяться, и стреляться одновременно:

«Босс, кажется, влип».