Идеальный враг

«Он думал, что умрёт от старости, от пули, от ножа. Но смерть пришла не извне. Она пришла изнутри — из того самого места, где тридцать лет жила ненависть, которая наконец разорвала ему сердце».

---

Утро в доме Ли Джэвона началось с тишины. Не той спокойной, утренней, когда солнце только касается штор, а слуги ходят на цыпочках. Тишина была другой — тяжёлой, свинцовой, будто сам дом замер в ожидании удара. Старик не спал. Он сидел в своём кресле, в кабинете, смотрел на пустую клетку, где вчера вечером сидела маленькая канарейка — подарок для Ханы, которую он хотел порадовать. Птица умерла ночью. Упала с жёрдочки и лежала на дне, лапками вверх, глаза открытые, пустые.

Джэвон смотрел на неё и чувствовал, как внутри разрастается холод. Не тот, который бывает от сквозняка, а тот, который приходит перед бедой.

— Господин, — слуга вошёл, поклонился. — Завтрак подан.

— Где она? — спросил Джэвон, не глядя на него.

— Госпожа ещё не вставала. Дверь заперта изнутри. Мы не решаемся…

— Идиот, — старик поднялся, и его трость громко стукнула об пол. — Она не моя гостья. Она моя невеста. Если дверь заперта — выломайте.

Слуга побледнел, поклонился, выбежал. Джэвон прошёл в столовую, сел за стол, накрытый на двоих. Серебро, фарфор, белые розы в вазе — всё, как она любила. Как любила Соён. Он налил себе чай, отпил, поморщился — остыл. Время тянулось медленно, как патока. Он смотрел на пустой стул напротив и ждал. Ждал, когда приведёт её. Когда увидит её лицо — сонное, испуганное, но живое. Её лицо.

Шаги в коридоре. Много шагов. Джэвон выпрямился, поправил галстук, улыбнулся — той мягкой, почти нежной улыбкой, которую никому не показывал.

Дверь открылась. Вошёл старший охранник. Один. Без неё. Лицо его было белым, как скатерть на столе.

— Господин, — голос охранника дрожал. — Её нет.

— Что значит — нет? — Джэвон не понял. Или не хотел понимать.

— Комната пуста. Окно открыто. Простыни скомканы, но она… она ушла. Кто-то помог ей. Мы нашли следы на газоне. Двое, трое. Профессионалы. Камеры отключены.

Тишина стала такой плотной, что, казалось, можно было резать ножом. Джэвон смотрел на охранника, и его глаза — мутные, старческие — постепенно наливались кровью. Сначала красным, потом алым, потом — цветом запёкшейся крови.

— Как? — спросил он, и голос его был таким тихим, что охранник наклонился, чтобы расслышать. — Как она могла уйти? У вас было всё — охрана, сигнализация, камеры. Вы — мои лучшие люди. Вы должны были…

— Господин, — охранник опустил голову. — Кто-то изнутри помог. Мы проверим, мы найдём, мы…

— Заткнись, — Джэвон встал. Медленно, тяжело, опираясь на трость. Встал и пошёл на него, и охранник, здоровый мужик, который не боялся ни пуль, ни ножей, попятился. — Ты пришёл сказать мне, что моя невеста исчезла. Что какой-то ублюдок украл её у меня. Прямо из-под носа. В моём доме.

— Господин, мы…

— Вон! — рявкнул Джэвон, и в этом рыке было столько ярости, что охранник вылетел за дверь, едва не споткнувшись.

Джэвон остался один. Стоял посреди столовой, сжимая трость так, что побелели костяшки, и смотрел на пустой стул, на остывший чай, на белые розы, которые вдруг стали похожи на погребальный венок.

— Соён, — прошептал он. — Это ты? Ты забрала её? Даже из могилы ты не даёшь мне быть счастливым?

Он ударил тростью по столу. Фарфор посыпался на пол, чай разлился, скатерть съехала. Белые розы упали в лужу чая и сразу стали бурыми, как кровь.

— Найти, — заорал он так, что стёкла в люстре задребезжали. — Найти её! Кто бы ни помог — найти и убить! Привести её! Живую! Немедленно!

Дверь открылась, вошли Джисон и Чонин. Они были в доме случайно — приехали с отчётом по складам, но услышали крик и поняли, что что-то случилось. Джисон выглядел усталым, под глазами залегли тени, но он держался прямо. Чонин шёл следом, бледный, с дрожащими пальцами.

— Господин, — сказал Джисон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что случилось?

— Она исчезла, — Джэвон повернулся к ним, и его лицо было страшным — перекошенным, с капельками слюны на губах, с глазами, которые горели безумием. — Моя невеста. Её украли. Прямо из комнаты. Кто-то из своих. Кто-то, кого я кормил, поил, кому доверял.

Джисон и Чонин переглянулись. Они знали. Не всё, но достаточно. Феликс предупредил их за час до того, как Минхо и Хёнджин вошли в дом. Сказал: «Не мешайте. И не говорите никому». Они не мешали. Стояли в стороне, смотрели, как вывозят девушку, и молчали. Потому что это было правильно. Потому что старик сошёл с ума.

— Мы найдём её, господин, — сказал Джисон, и в его голосе не было лжи. Он и правда собирался её найти. Но не для того, чтобы вернуть старику. Для того, чтобы убедиться, что она в безопасности.

— Найдёте, — Джэвон шагнул к нему, схватил за воротник. Его пальцы — узловатые, с пожелтевшими ногтями — вцепились в ткань. — Вы найдёте её. Или я убью вас. Обоих. Медленно. Прилюдно. Чтобы все знали, что бывает с теми, кто предаёт Ли.

— Мы найдём, — повторил Джисон, не отводя глаз. — Клянусь.

Джэвон отпустил его. Отступил на шаг, тяжело дыша. Его лицо было красным, на лбу выступили капли пота, вены на шее вздулись.

— Она была… — он замолчал, провёл рукой по лицу, стирая пот и слёзы, которые не хотел показывать. — Она была моим вторым шансом. Я ждал тридцать лет. Тридцать лет, вы понимаете? Я ненавидел Хвана за то, что он забрал её. А теперь… теперь кто-то забрал её у меня. Снова.

— Господин, — Чонин сделал шаг вперёд, протянул руку. — Вам нужно отдохнуть. Вы…

— Не указывай мне, щенок! — Джэвон замахнулся тростью, но не ударил. Трость застыла в воздухе, и вдруг его глаза расширились. Трость выпала из рук, звякнула о паркет. Он схватился за грудь — за левую сторону, туда, где сердце. — Я… — выдохнул он. — Я…

Джисон и Чонин не успели среагировать. Старик рухнул, как подкошенный. Сначала на колени, потом на бок. Его лицо стало серым, губы посинели, глаза закатились. Изо рта вытекла тонкая струйка слюны, смешанной с кровью.

— Скорая! — заорал Джисон, бросаясь к нему. — Чонин, вызывай скорую, быстро!

Чонин трясущимися пальцами набирал номер, голос его срывался на писк, когда он называл адрес. Джисон стоял на коленях рядом со стариком, пытался нащупать пульс на шее. Ничего. Ни удара, ни движения. Грудь не поднималась. Глаза смотрели в потолок, и в них не было ничего — ни ярости, ни любви, ни безумия. Только пустота.

— Дыши, — прошептал Джисон, начиная непрямой массаж сердца. Он давил на грудную клетку, чувствуя, как рёбра прогибаются под ладонями. — Дыши, мать твою! Ты не можешь умереть сейчас. Не после всего. Не оставив нас с этим дерьмом.

Скорая приехала через семь минут — рекордное время для этого района. Врачи — двое мужчин в синей форме — вбежали в столовую, оттеснили Джисона, подключили аппарат, сделали укол. Джисон стоял у стены, сжимая кулаки, и смотрел, как они мечутся над телом старика. Чонин стоял рядом, его зубы стучали, хотя в комнате было тепло.

— Есть пульс? — спросил один врач.

— Нет. Ещё раз.

Разряд. Тело старика выгнулось дугой. Ничего.

— Ещё.

Второй разряд. Тишина.

— Время смерти, — врач посмотрел на часы. — 9:47.

Джисон закрыл глаза. Чонин тихо заскулил, как щенок, которого ударили. Врач повернулся к ним.

— Вы родственники?

— Нет, — голос Джисона был мёртвым, как и старик на полу. — Мы… мы просто были рядом.

— Нужно уведомить семью. У него есть дети?

— Сын, — сказал Джисон. — Ли Минхо. Я позвоню.

Врачи накрыли тело простынёй. Белая ткань легла на лицо, и почему-то именно это — не смерть, не пульс, не разряды — ударило Джисона сильнее всего. Белая простыня. Как скатерть на столе. Как крылья голубя. Как саван.

— Я позвоню, — повторил он, выходя из столовой.

В коридоре он прислонился спиной к стене, сполз на пол, закрыл лицо руками. Не плакал. Не мог. Внутри была только пустота и странное, липкое облегчение. Старик умер. Человек, который делал жизнь Минхо адом, который хотел жениться на девушке, годящейся ему во внучки, который ненавидел Хванов так сильно, что готов был убить собственного сына — он умер. Упал и больше не встал.

Джисон набрал номер Минхо. Трубку взяли после первого гудка.

— Минхо, — сказал Джисон, и голос его дрогнул. — Твой отец. Он… он умер. Сердце.

В трубке повисла тишина. Такая долгая, что Джисон подумал — связь оборвалась. Потом Минхо выдохнул — тяжело, с надрывом, как человек, которого ударили в солнечное сплетение.

— Я буду, — сказал он и сбросил звонок.

---

Минхо приехал через полчаса. Один. Без Феликса, без Чанбина, без Бан Чана. Он хотел один попрощаться. Или убедиться, что это правда. Что его отец, его тюремщик, его проклятие, наконец, перестал дышать.

Он вошёл в столовую. Тело всё ещё лежало на полу, накрытое простынёй. Врачи ждали в соседней комнате, чтобы оформить документы. Джисон и Чонин стояли у стены, бледные, молчаливые. Увидев Минхо, они хотели что-то сказать, но он поднял руку — не надо.

Он подошёл к телу, опустился на колени. Смотрел на простыню, под которой угадывались очертания — плечи, грудь, лицо. Он знал это тело. Знал каждый шрам, каждую морщину. Знал запах — табак, коньяк, старая кожа. Знал голос — низкий, с хрипотцой, который мог быть ласковым и ледяным в одной фразе.

Он откинул простыню.

Лицо отца было серым, спокойным. Морщины разгладились, и в этой смерти было что-то, чего Минхо не видел при жизни — покой. Старик наконец перестал бороться. Перестал ненавидеть. Перестал хотеть.

— Ты дурак, — сказал Минхо, и голос его был таким тихим, что Джисон едва расслышал. — Ты мог бы жить ещё лет десять. Смотреть, как я разрушаю всё, что ты строил. Как я люблю того, кого ты ненавидел. Как Хана ушла к твоему врагу. Ты мог бы страдать, мучиться, ненавидеть. Но ты выбрал смерть. Легкий путь.

Он протянул руку, закрыл отцу глаза — те самые, пустые, которые смотрели в потолок.

— Прощай, — сказал он. — Ты был плохим отцом. Но ты был моим отцом. И я… я не знаю, что чувствовать. Пусто, наверное. Как и всегда, когда ты рядом.

Он встал, повернулся к Джисону и Чонину.

— Вызовите ритуальную службу. Пусть подготовят тело. Похороны послезавтра. Я скажу, кого звать.

— Минхо, — Джисон шагнул к нему. — Ты как?

— Никак, — ответил Минхо. — Я хочу побыть один.

Он вышел из столовой, прошёл по коридору, поднялся на второй этаж. Зашёл в комнату, где вчера держали Хану. Окно было открыто, простыни скомканы, в воздухе всё ещё пахло её шампунем — яблоком и чем-то ещё, что он не мог назвать. Он сел на край кровати, положил руки на колени. Смотрел на свои пальцы, на кольцо, которое отец заставил его носить — фамильное, с гербом Ли. Он ненавидел это кольцо. Но сейчас не снял.

— Ты умер, — сказал он пустой комнате. — А я остался. И теперь я — глава клана. Тот, кем ты хотел меня видеть. Только ты не увидишь. И не узнаешь, что я сделаю с твоим наследием.

Он закрыл глаза, и перед ними встало лицо отца — не серое, мёртвое, а живое, злое, с красными глазами и трясущимися руками. Он вспомнил, как тот бил его в детстве за каждую провинность. Как кричал, что он ничтожество. Как смотрел на него, когда Минхо сказал, что не женится на той девушке. Вспомнил всё. И не заплакал.

— Хорошо, что ты умер, — прошептал он. — Потому что если бы ты жил дальше, я бы убил тебя сам.

Он встал, поправил рубашку, вышел из комнаты. Внизу его ждала новая жизнь — без отца, без его приказов, без его ненависти. Но с войной, которая только начиналась. Потому что старик Ли Джэвон умер, но его смерть не остановила ту, что шла за ним.

В Италии, в вилле Хван Тэёна, Хана стояла у окна, смотрела на сад и не знала, что её тюремщик умер. Что она свободна. Что её лицо больше не нужно никому — кроме старика, который смотрел на неё и видел призрак своей жены. Она думала о Феликсе, о его веснушках, о его улыбке, и надеялась, что скоро увидит его. Не знала, что это «скоро» может наступить быстрее, чем она думает.

А в Сеуле, в баре, где пахло виски и чужими тайнами, Бан Чан и Чанбин сидели за столиком, смотрели на пустые стаканы и молчали. Они знали. И не знали, что сказать. Потому что смерть Ли Джэвона — это не конец. Это начало. И никто из них не был готов к тому, что начнётся завтра.

Солнце садилось над Сеулом, окрашивая небо в цвет запёкшейся крови. И в этом закате было что-то правильное, почти закономерное. Старый мир умер. Новый ещё не родился. И только ветер гулял по пустым улицам, унося с собой запах табака, коньяка и старческой кожи, который больше никогда не вернётся.