Идеальный враг

«Она пила молоко и слушала о смерти человека, который хотел сделать её своей. И не могла понять, почему в груди так легко. Почему нет ни капли жалости. Почему она улыбается, когда внутри всё поёт: ты свободна, ты свободна, ты свободна».

---

Вилла Хван Тэёна просыпалась медленно, как старая кошка, которая не спешит встречать новый день. Солнце поднималось из-за холмов, золотило стёкла, пробивалось сквозь кружевные шторы, ложилось на паркет длинными, тёплыми полосами. Хана не спала. Она стояла у окна в своей новой комнате — в комнате, которая когда-то принадлежала мёртвой женщине, — и смотрела, как сад оживает. Птицы, роса, запах роз. Всё было таким неправильным, таким чужим, таким… спокойным.

Она провела здесь всего несколько часов, но ей казалось, что прошла вечность. Вчерашний день — похищение, самолёт, встреча со стариком на ступенях — уже начал стираться, превращаться в туман, в который не хотелось возвращаться. Осталось только лицо Феликса, когда он смотрел ей вслед. Его веснушки, его дрожащие пальцы, его голос: «Пиши. Звони. Не забывай нас». Она не забудет. Не сможет.

В дверь постучали. Тихо, почтительно.

— Войдите, — сказала Хана, не оборачиваясь.

Дверь открылась. Вошла женщина — лет сорока, с тёплыми глазами и мягкой улыбкой, в простом сером платье и белом фартуке. Она поклонилась.

— Госпожа Ко, меня зовут Мария. Я ваша личная горничная. Господин Хван просил показать вам дом и проводить на завтрак. Если вы готовы.

Хана кивнула. Она была в той же футболке и штанах, в которых её похитили, — в Италии не нашлось ничего подходящего, кроме того, что приготовил старик. Она посмотрела на шкаф, где висели джинсы, свитера, платья. Всё её размера. Всё новое, с бирками. Даже платье цвета слоновой кости — то самое, у витрины которого она стояла и не могла купить.

— Сначала дом, — сказала Хана, — потом душ и завтрак. И, пожалуйста, не называйте меня госпожой. Я просто Хана.

— Как скажете, — Мария улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское. — Идёмте.

Дом оказался огромным. Не таким, как у Ли Джэвона — мрачным, давящим, пахнущим страхом и старым табаком. Здесь было светло, просторно, с высокими потолками и фресками, которые, казалось, дышали историей. Хана шла по коридорам, касалась пальцами холодного мрамора, смотрела на картины — подлинники, не репродукции, — и чувствовала, как напряжение, которое держало её все эти дни, понемногу отпускает.

Мария показывала ей гостиную, библиотеку, музыкальную комнату с роялем, зимний сад, где пахло гарденией и влажной землёй. В каждой комнате были цветы. Белые розы. Хана спросила, почему, и Мария ответила, что так велел господин. Что он приказал поставить их везде, где может оказаться гостья.

— Он хочет, чтобы вам было хорошо здесь, — сказала Мария. — Он ждал вас.

— Ждал? — Хана удивилась. — Он знал обо мне?

— Не знал. Но надеялся. Каждый день, в течение многих лет. Он говорил, что когда-нибудь судьба вернёт ему её лицо. И вот — вернула.

Хана промолчала. Ей было неловко, странно, немного страшно. Но не так, как с тем стариком в Сеуле. Здесь не было похоти, не было желания обладать. Была только тоска. Такая глубокая, что она чувствовала её кожей.

После экскурсии — душ. Горячая вода, мыло с запахом лаванды, мягкие полотенца, пушистый халат. Хана стояла под струями и смывала с себя всё — страх, усталость, прикосновения чужих рук, запах дома Ли Джэвона, который, казалось, въелся в волосы. Она мылась долго, пока вода не стала холодной, пока кожа не покраснела. Потом вытерлась, надела джинсы и свитер — простые, удобные, свои — и спустилась на кухню.

Кухня была большой, светлой, с длинным деревянным столом, за которым могли уместиться человек двадцать. Но сейчас там было пусто. Только Хана и Мария, которая хлопотала у плиты.

— Садитесь, — сказала Мария, указывая на стул. — Завтрак готов.

На столе стояла тарелка с яичницей — два желтка, смотреть друг на друга, — поджаренный хлеб, масло, джем. Рядом — стакан молока. Тёплого, с пенкой. Хана не пила молоко с детства, с тех пор, как отец погиб. Но сейчас, увидев этот стакан, она вдруг захотела. Очень. Как будто молоко могло вернуть её в ту жизнь, где не было похищений, мафии и мёртвых женщин с её лицом.

Она села, отпила. Тёплое, сладковатое, успокаивающее. Сделала глоток, другой, третий. Яичница была идеальной — желтки чуть жидкие, белок поджаристый. Хлеб хрустел, масло таяло на языке. Она ела медленно, чувствуя, как тело наполняется теплом, как страх отступает, уступая место странному, почти забытому покою.

— Вкусно? — спросила Мария, стоя у плиты.

— Очень, — Хана кивнула. — Спасибо.

Она уже доедала, когда в кухню вошёл Хван Тэён. Без трости, в домашнем халате поверх рубашки, с газетой под мышкой. Увидев Хану, он остановился, и его лицо на секунду стало таким, будто он увидел призрака. Но призрак быстро исчез, сменившись усталой, мягкой улыбкой.

— Доброе утро, дитя, — сказал он, садясь напротив. — Как спалось?

— Спасибо, хорошо, — Хана отодвинула пустую тарелку. — Ваш дом… он прекрасен.

— Это был её дом, — Тэён посмотрел на белые розы в вазе. — Я ничего не менял после её смерти. Думал, что если сохраню всё, как было, она вернётся. Но она не вернулась. А теперь здесь ты.

— Мне жаль, — тихо сказала Хана. — Что я напоминаю вам о ней.

— Не жалей, — он покачал головой. — Боль — это единственное, что остаётся от любви. Если боль уходит, значит, и любви больше нет. А я не хочу, чтобы она уходила.

Он помолчал, взял чашку с кофе, которую поставила перед ним Мария, отпил. Лицо его стало серьёзным, почти каменным.

— У меня есть новости, — сказал он. — Не очень хорошие. Для тебя, возможно, хорошие. Не знаю.

Хана замерла. Сердце кольнуло.

— Что случилось?

— Ли Джэвон умер, — сказал Тэён, и его голос был ровным, без радости, без печали. — Сегодня утром. Сердце.

Хана смотрела на него, и в её голове сначала была пустота. Абсолютная, звенящая пустота, в которой не умещалось ничего. Потом — шок. Холодный, липкий, как та вода, в которую её хотели бросить. Потом — что-то другое. Лёгкость. Такая огромная, что, казалось, она могла взлететь.

— Умер? — переспросила она, и голос её дрожал. — Он… он действительно умер?

— Сердечный приступ. Я только что говорил с людьми в Сеуле. Он упал, когда узнал, что ты исчезла. Врачи не успели.

Хана закрыла лицо руками. Не от горя. От облегчения. От того, что страх, который жил в ней последние дни, вдруг рассыпался, как карточный домик. Старик, который гладил её руку, который называл её именем другой, который хотел сделать своей женой, — он больше не мог причинить ей боль. Никогда.

— Я не буду по нему плакать, — сказала она, убирая руки. Её глаза были сухими. — Я не умею плакать по тем, кто хотел меня уничтожить.

— И не надо, — Тэён кивнул. — Я тоже не буду. Я ждал его смерти тридцать лет. Но теперь, когда она пришла, я не чувствую ничего. Пусто. Как будто враг, который был смыслом жизни, исчез, и непонятно, зачем теперь просыпаться по утрам.

— Вы найдёте смысл, — сказала Хана. — Вы живы. У вас есть сын. У вас есть… я. Не как замена. Как просто человек, которому вы помогли.

— Ты добрая, — Тэён улыбнулся, и в его улыбке было что-то, что Хана не могла назвать — может, надежда, может, усталость. — Как она. Она тоже была доброй. Слишком доброй для этого мира.

Они сидели за столом, пили кофе и молоко, и между ними текла тишина — не неловкая, а та, которая бывает у людей, понимающих друг друга без слов. Хана думала о Феликсе. О его веснушках, о его улыбке, о том, как он упал на неё под колёсами машины, как смеялся, когда у неё пошла кровь из носа. И внутри, где ещё вчера была только пустота, расцветало что-то тёплое, нежное, почти забытое.

«Он мне нравится, — поняла она вдруг. — Не просто как друг, не просто как спаситель. По-настоящему. Как девушке может нравиться парень. И это не страх, не зависимость. Это… это я».

Она улыбнулась своим мыслям, и Тэён, увидев эту улыбку, не спросил ни о чём. Только подумал: «Она живая. Она улыбается. Может, не всё потеряно».

---

В то же время, в Сеуле, готовились к похоронам.

Дом Ли Джэвона опустел. Слуги ходили на цыпочках, говорили шёпотом, боялись нарушить ту тяжёлую, свинцовую тишину, которая поселилась в стенах после смерти хозяина. Минхо распоряжался всем сам. Он не спал уже вторые сутки, глаза его покраснели, лицо осунулось, но он держался прямо, не позволяя себе слабости.

Похороны назначили на завтра. Тело кремируют — так велел отец, когда был жив. «Не хочу гнить в земле, — сказал он однажды. — Сожгите меня. Поставьте урну рядом с теми, кто был мне важен». Рядом с теми, кто был важен. Минхо не знал, кто это. Мать, которая умерла, когда он был маленьким? Друзья, которых отец предал? Или та женщина, чьё лицо носила Хана?

Крематорий находился за городом, в старом районе, где дома стояли плотно, а воздух пах сыростью и увядшими листьями. Минхо приехал туда с Бан Чаном. Вдвоём. Без слуг, без охраны, без помпы, которую отец так любил при жизни. Они стояли перед дверью, за которой тело готовили к сожжению, и молчали.

— Ты как? — спросил Бан Чан, нарушая тишину.

— Нормально, — ответил Минхо. — Всё нормально.

— Врёшь.

— Вру, — Минхо повернулся к нему, и в его глазах была такая усталость, что Бан Чан не выдержал, обнял его. Минхо не сопротивлялся. Стоял, уткнувшись лицом в плечо друга, и чувствовал, как тепло чужого тела согревает его изнутри.

— Он был мудаком, — сказал Бан Чан. — Но он был твоим отцом. Ты имеешь право горевать.

— Я не горюю, — Минхо отстранился, провёл рукой по лицу. — Я злюсь. Он умер, не решив ничего. Не сказав ни одного правильного слова. Оставив мне клан, войну, Хану, которая теперь в Италии, и кучу проблем, которые я не знаю, как решать.

— Ты решишь, — Бан Чан сжал его плечо. — Мы поможем. Все. Я, Чанбин, Феликс, Джисон. Даже Чонин. Мы — твоя семья, Минхо. Не та, по крови. Та, по выбору.

Минхо кивнул, и в его глазах наконец появилось что-то, похожее на жизнь.

— Спасибо, — сказал он. — Я не заслужил вас.

— Заслужил, — Бан Чан усмехнулся. — Ты единственный, кто не бросил нас, когда мог. Теперь наша очередь.

Процедура кремации заняла несколько часов. Минхо не смотрел. Стоял в коридоре, сжимая в кармане кольцо отца — то самое, фамильное, с гербом Ли. Он не знал, носить его или выбросить. Решил пока оставить.

Когда урну принесли — простой чёрный цилиндр с медной табличкой, где были выгравированы имя и даты, — Минхо взял её в руки. Тяжёлая. Тёплая ещё. Внутри — то, что осталось от человека, который правил его жизнью тридцать лет. Пепел. Прах. Ничто.

— Идём, — сказал он.

Колумбарий находился в нескольких кварталах. Старое здание, где стены были покрыты нишами, в каждой — урна, фотография, иногда — свеча. Тихо, спокойно, пахнет ладаном и пылью. Минхо нёс урну сам, не доверил никому. Прошёл в дальний зал, где была приготовлена ниша — рядом с той, где лежала урна его матери.

Он поставил отца на место, поправил табличку. Посмотрел на фотографию — молодой Ли Джэвон, лет тридцать, в военной форме, с жёстким взглядом и сжатыми губами. Он не улыбался никогда. Даже на фото. Даже с матерью.

— Ты здесь, — сказал Минхо. — Рядом с ней. Может, теперь вы поговорите. Может, она объяснит тебе то, чего я не смог.

Он постоял ещё минуту, потом повернулся и вышел. В коридоре его ждал Бан Чан. И Феликс. И Джисон с Чонином. И Чанбин, который держал в руках букет белых роз — для матери Минхо, которую он не знал, но уважал.

— Пошли, — сказал Бан Чан.

— Пошли, — ответил Минхо.

Они вышли на улицу, где солнце уже садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Минхо посмотрел на закат и подумал о том, что жизнь продолжается. Что Хана в Италии, что Хёнджин где-то там, что война не кончилась, но теперь у него есть шанс закончить её по-своему.

— Я справлюсь, — сказал он тихо.

— Знаю, — ответил Бан Чан.

Они сели в машины и уехали, оставив колумбарий в тишине. Внутри, в нише, стояла урна с прахом Ли Джэвона — человека, который хотел обладать миром, но не смог удержать даже собственное сердце. Рядом — фотография его жены, которая улыбалась тому, кто держал камеру. И в этой улыбке было что-то, чего он не понимал при жизни. Прощение. Или, может, насмешка. Уже не важно.

Важно только то, что завтра наступит новый день. И в этом новом дне Минхо будет жить без отца. Впервые в жизни.