Глава 15. Сумерки и джинсы
«Я не могу жить без тебя. Я не хочу жить без тебя. Это не выбор — это необходимость».
Стефани Майер, «Сумерки»
---
Штаб клана Ли гудел тишиной. Не той спокойной, уютной тишиной, когда все заняты делом, а той, которая собирается перед бурей — плотной, липкой, готовой лопнуть в любую секунду.
Минхо сидел во главе длинного стола, положив перед собой распечатанный лист. На листе — фотография. Не самая лучшая, сделанная на телефон, смазанная, потому что девушка двигалась, когда он щёлкал затвором. Но лица было достаточно. Ко Хана. Девушка с мороженым. Девушка, которая смотрела на него глазами, которых не должно было существовать.
Феликс стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на экран ноутбука, который поставил на подоконник. Его пальцы — быстрые, привыкшие к клавиатуре — сейчас были неподвижны, только большой нервно постукивал по локтю.
— Ко Хана, — сказал он, не оборачиваясь. — Двадцать три года. Переехала в Сеул из Инчхона два года назад. Живёт в районе Хонгде, студия над прачечной. Работает внештатным репортёром в интернет-издании «Тень города». Пишет расследования. В основном про порт.
— Про порт? — Минхо поднял голову.
— Да. У неё есть несколько материалов о контрабанде, о связях полиции с местными группировками. Ничего прямого про нас, но… — Феликс помолчал. — Она копает глубже, чем нужно. Её отец был полицейским в Инчхоне. Погиб тринадцать лет назад. Авария.
— Авария, — повторил Минхо, и в его голосе не было вопроса.
— Официально — да. Неофициально… — Феликс развернулся, посмотрел на Минхо. В его глазах была та осторожность, которую он включал, когда сообщал что-то, что могло взорвать всё. — Её отец расследовал связи портовой мафии с местными чиновниками. Нашёл что-то. А через неделю его машина улетела с обрыва. Тормозные шланги были перерезаны.
Минхо откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу. В голове щёлкали шестерёнки, складывая пазл. Девушка с лицом Хан Соён. Девушка, чей отец погиб, расследуя то, что могло быть связано с его семьёй. Девушка, которая выбрала профессию, чтобы копать правду.
— Она знает? — спросил он. — Про нас?
— Не уверен, — Феликс пожал плечами. — У неё есть материалы, которые касаются наших складов. Но прямых доказательств, что это мы, — нет. Пока.
— Пока, — Минхо встал, прошёлся по комнате. — Значит, она копает. И если она копает, то рано или поздно докопается. А если докопается, то её убьют. Или мой отец, или её собственное упрямство.
— Минхо, — Феликс шагнул к нему. — Что ты хочешь делать?
Минхо остановился у окна, посмотрел на улицу, где сумерки уже начали сползать на город, превращая небо в серое, грязное полотно.
— Я хочу, чтобы за ней следили, — сказал он. — Не чтобы пугать. Чтобы знать, где она, и чтобы никто другой не нашёл её раньше.
— Кого поставим?
— Джисона и Чонина. — Минхо повернулся, посмотрел на Феликса. — Они не вызовут подозрений. Молодые, обычные. Скажи им, чтобы держались на расстоянии. И чтобы никому ни слова. Даже Чану. Только ты, я и они.
— Чану? — Феликс приподнял бровь.
— Чан слишком близко к отцу, — Минхо покачал головой. — Если он узнает про эту девушку, он расскажет, чтобы защитить меня. А я не хочу, чтобы отец знал о ней. Пока.
— Понял, — Феликс кивнул, уже набирая сообщение. — Я передам.
---
В это же время, на другом конце города, Хёнджин вошёл в свой дом на холме, скинул куртку на спинку стула в прихожей и прислонился спиной к двери, закрыв глаза. В ушах всё ещё звучала музыка — та, под которую танцевала девушка в парке. В ноздрях стоял запах яблочного шампуня. Перед глазами — лицо, которое не должно было существовать, но существовало.
Он не знал, как долго стоял так. Минуту. Пять. Десять. Потом заставил себя двинуться, прошёл на кухню, открыл холодильник. Внутри было всё, что нужно — рис, овощи, рыба. Повар оставил ужин в подогревателе, но Хёнджин не хотел чужой еды. Он достал яйца, рис, кимчи, поставил сковороду на огонь.
Готовка никогда не была его сильной стороной. В Милане за этим следили повара. Но здесь, в этом доме, где он был один, он иногда позволял себе эту простую, почти медитативную работу. Разбить яйца, взбить, вылить на горячую сковороду, посолить. Рис из пароварки, кимчи из банки — простой ужин, который не требовал внимания. Он съел всё, не чувствуя вкуса, механически пережёвывая, глядя в одну точку на стене.
Потом разделся, встал под душ. Вода была горячей, почти обжигающей, она стекала по лицу, по плечам, по спине, смывая напряжение, которое въелось в мышцы. Он стоял так долго, пока пар не заполнил всю ванную, пока стёкла не запотели, превратив мир за их пределами в расплывчатое пятно.
Вытерся, натянул мягкие домашние брюки и старую футболку, которую носил только здесь, в одиночестве. Прошёл в спальню, взял с тумбочки книгу. «Сумерки». Стефани Майер. Тонкая, потрёпанная, с загнутыми уголками страниц. Он купил её в Милане, в английском магазине, когда был подростком. Тогда она казалась ему глупой, слишком романтичной, слишком… человеческой. Но он перечитывал её раз за разом, потому что в ней было что-то, чего не было в его жизни. Выбор. Право любить того, кого нельзя.
Он лёг на кровать, открыл книгу на закладке. Глаза пробегали по строчкам, но смысл не укладывался в голове. Перед ними снова стояла девушка из парка. Её лицо, её глаза, её запах.
Он перечитал абзац. Потом ещё один. И вдруг слова сложились в предложение, которое он знал наизусть, но сегодня оно ударило его с новой силой:
«Я не могу жить без тебя. Я не хочу жить без тебя. Это не выбор — это необходимость».
Хёнджин закрыл книгу, положил на грудь, уставился в потолок. В голове крутились обрывки мыслей, одна страшнее другой. Эта девушка — кто она? Почему она похожа на его мать? Случайность? Или что-то большее, что-то, что его отец скрывал все эти годы?
Он взял телефон, посмотрел на экран. Сообщение от координатора: «Господин, нужна информация о девушке, с которой вы столкнулись в парке».
Хёнджин замер. Откуда они знают? Он никому не говорил. Он даже не знал её имени. Он набрал ответ: «Откуда информация?»
Через минуту пришло: «Ваш отец попросил уточнить. У нас есть камеры в том районе».
Хёнджин сжал телефон так, что хрустнул пластик. Отец. Конечно, отец. Он следит за каждым его шагом, за каждой минутой, проведённой вне дома. Он уже знает о девушке. И если он знает, то…
Он набрал сообщение: «Никакой девушки не было. Я был один. Камеры ошиблись».
Отправил. Потом добавил: «И если отец будет спрашивать — я гулял, никого не видел. Это приказ».
Ответ пришёл не сразу. Потом короткое: «Понял, господин».
Хёнджин отбросил телефон на кровать, закрыл лицо руками. Он врал отцу. Впервые в жизни. Ради девушки, которую не знал. Ради её лица, которое не должно было стать мишенью.
— Что ты делаешь со мной? — прошептал он в пустоту. — Кто ты?
---
В центре Сеула, в торговом районе Мёндон, сумерки давно сменились вечером, зажглись неоновые вывески, и улицы наполнились людьми, которые искали утешения в шопинге, еде, движении. Хана шла между витрин, засунув руки в карманы своего огромного свитера, и чувствовала себя чужой. Здесь пахло дорогими духами и жареным мясом, здесь ходили девушки с идеальными причёсками и мужчины в пальто, которые стоили как её зарплата за полгода.
Она зашла в маленький бутик на втором этаже, потому что окно привлекло её внимание. Там, на манекене, висело платье. Не кричащее, не вечернее, не то, что надевают на красные дорожки. Простое, из тонкого шёлка, цвета слоновой кости, с открытыми плечами и длинной, струящейся юбкой. Оно висело на манекене, подсвеченное мягким светом, и казалось не вещью, а сном.
Хана вошла, подошла ближе, протянула руку, чтобы коснуться ткани. Шёлк был прохладным, гладким, он струился между пальцами, как вода. Она представила, как это платье сидит на ней — как ткань облегает плечи, как юбка падает до пола, как она идёт в нём по улице, и ветер играет с подолом.
Она посмотрела на ценник. И замерла.
850 000 вон.
Восемьсот пятьдесят тысяч. Её зарплата за два месяца. Аренда за три. Еда за полгода.
Хана убрала руку, будто обожглась. Отошла на шаг, посмотрела на платье ещё раз. Оно было красивым. Оно было недосягаемым. Как всё в этом городе, в этой жизни, которую она выбрала. Она усмехнулась, покачала головой, вышла из бутика, не оглядываясь.
---
В двух кварталах от бутика, на скамейке у выхода из подземного перехода, сидели Джисон и Чонин. И выглядели они так, будто пришли на войну, а попали в цирк.
— Она вышла из бутика, — прошептал Чонин в маленький микрофон, прикреплённый к воротнику куртки. — Ничего не купила.
— Мы видим, — голос Феликса в наушнике был ровным, спокойным. — Следуйте за ней, но не приближайтесь.
— Легко сказать, — проворчал Джисон, ёрзая на скамейке. — Она идёт быстро, а тут людей как сельдей в бочке.
— Не ной, — отрезал Феликс. — Просто делайте свою работу.
Чонин поднялся, сделал шаг, и в этот момент его нога скользнула на мокрой плитке. Кто-то пролил кофе, кто-то не вытер, и теперь это пятно, незаметное в сумерках, стало причиной катастрофы.
Чонин полетел вперёд, выбросив руки, чтобы удержать равновесие, но не удержал. Он врезался в Джисона, который стоял к нему спиной, и они оба рухнули на землю в нелепом, размашистом падении.
Джисон приземлился первым, больно ударившись локтями о плитку. Чонин сверху, навалившись всем весом. И в этом хаосе рук, ног, сбитого дыхания случилось непоправимое.
Пальцы Чонина, пытаясь за что-то ухватиться, зацепились за ремень джинсов Джисона. Дёрнули. Пряжка расстегнулась. И джинсы — свободные, не на ремне, которые Джисон надел сегодня, потому что все остальные были в стирке, — сползли вниз, открывая миру его длинные ноги в тёмных носках и нижнее бельё — ярко-красное, в белый горошек.
— Твою мать! — заорал Джисон, пытаясь одновременно встать и натянуть джинсы обратно. — Ты что творишь, придурок?!
— Я не специально! — Чонин пытался отползти, но руки запутались в лямке рюкзака, и он снова навалился на Джисона, прижимая его к земле. — Там было скользко, я…
— Сними свою чёртову задницу с моего лица! — Джисон отбивался, как кот, которого сунули в ванну. — Люди смотрят!
Люди действительно смотрели. Прохожие замедляли шаг, кто-то откровенно пялился, кто-то пытался скрыть улыбку, одна женщина с ребёнком поспешно свернула в переулок, прикрывая малышу глаза.
— Джисон-хён, у тебя джинсы… — прошептал Чонин, красный как рак.
— Я знаю, что у меня джинсы! — прошипел Джисон, наконец выбравшись из-под Чонина и рывком натягивая их обратно. — Идиот! Ты меня опозорил на всю Мёндон!
— Я же сказал, там скользко…
— Да плевать я хотел на скользко! — Джисон застегнул молнию, поправил ремень, отряхнул колени. Его лицо было пунцовым, волосы растрепаны, на лбу — грязь с плитки. — Где она? Где Хана?
Чонин оглянулся. Улица была пуста. Только редкие прохожие, витрины, свет фонарей. Девушка в огромном свитере исчезла.
— Потеряли, — выдавил он.
— Что значит «потеряли»? — голос Феликса в наушнике был ледяным.
— Она… она ушла, — Чонин вскочил, завертел головой. — Мы отвлеклись, и…
— Я всё слышал, — перебил Феликс. — И я не хочу знать подробностей того, что там у вас случилось. Просто найдите её. Быстро.
— Мы ищем, — Джисон уже бежал вперёд, вглядываясь в лица прохожих, в витрины, в переулки. Но Хана исчезла. Растворилась в вечернем городе, как сон, как призрак, как лицо, которого не должно было существовать.
— Она ушла, — выдохнул Джисон, останавливаясь. — Мы её упустили.
— Из-за твоих джинсов, — Чонин подошёл, виновато опустив плечи.
— Из-за твоих рук, которые не знают, куда лезть! — огрызнулся Джисон, но злости в голосе уже не было. Только усталость.
— Вы оба идиоты, — сказал Феликс. — Возвращайтесь. Дальше я сам.
Чонин и Джисон переглянулись. В глазах Чонина был стыд. В глазах Джисона — что-то, что он не мог назвать. Может, смирение. Может, начало чего-то, что нельзя было объяснить падением на мокрой плитке.
Они пошли обратно, к станции метро, и всю дорогу молчали. Только когда спустились в подземный переход, Джисон тихо сказал:
— Если ты кому-нибудь расскажешь про красный горошек, я тебя убью.
— Не расскажу, — Чонин покраснел ещё сильнее. — Честно.
— То-то же.
Они исчезли в потоке людей, унося с собой проваленное задание, мокрую плитку и тайну, которая теперь связывала их сильнее, чем любой приказ.
---
А в доме на холме Хёнджин всё ещё лежал с книгой на груди и смотрел в потолок. Он не знал, что девушка, которую он встретил сегодня, только что ушла от витрины с платьем, которое стоило как её месячная зарплата. Не знал, что за ней следят люди Минхо. Не знал, что она, сама того не зная, стала центром двух пересекающихся орбит, которые могли столкнуться в любой момент.
Он знал только одно: её лицо не выходило из головы. И это было страшнее, чем любая угроза, которую мог послать ему отец.