Идеальный враг

«Иногда судьба сбивает тебя с ног не для того, чтобы ты упал, а для того, чтобы ты наконец посмотрел вверх и увидел то, что всегда было прямо перед тобой».

---

Она шла домой быстрым шагом, почти бегом, но не потому, что боялась — Ли Минхо давно скрылся за поворотом, и улица снова стала обычной, серой, наполненной чужими людьми и чужими заботами. Она бежала от собственного сердца, которое колотилось где-то в горле, от странного взгляда, который всё ещё стоял перед глазами, от вопроса, который не давал покоя: на кого я похожа?

Ключ заскрипел в замке старой двери, и Хана ввалилась в свою студию, прислонилась спиной к холодной поверхности, закрыла глаза. Тишина. Только гул холодильника и где-то далеко — вой сирены, такой привычный в этом городе, что его перестали замечать.

Студия была маленькой, но её. Одна комната, совмещённая с кухней, узкая кровать у стены, стол, заваленный бумагами и ноутбуком, стеллаж с пластинками и старенький проигрыватель, который она привезла из Инчхона. На подоконнике — несколько кактусов. Они не требовали много внимания, а она не умела давать его больше, чем было необходимо.

Хана скинула рюкзак, стянула куртку, бросила на стул. Подошла к окну, посмотрела на улицу — там всё так же шла жизнь, не замечая её отсутствия. Она задернула тонкую штору, потому что свет начинал раздражать, потому что хотелось спрятаться от всего, что случилось сегодня.

В ванной она долго стояла под душем, позволив горячей воде стекать по лицу, по плечам, по спине, смывая напряжение, которое въелось в мышцы. Пахло дешёвым шампунем с яблоком и старой сантехникой, которая иногда капала по ночам, напоминая, что этот дом — не её, что ничего в этой жизни не принадлежит ей по-настоящему.

Вытерлась, натянула старую футболку и мягкие штаны, которые помнили ещё Инчхон. Волосы оставила мокрыми — пусть сохнут сами. Села за стол, открыла ноутбук, зашла в приложение банка.

Счета. Всегда эти счета.

Электричество — 78 400 вон. Вода — 24 500. Отопление — 112 000, хотя она почти не включала его, экономила, но управляющая компания начисляла по нормативам, потому что «дом старый, система общая». Хана оплатила всё, не глядя на остаток на карте. Осталось 340 000. До зарплаты — неделя. Если не покупать плёнку и не ходить в кафе, протянет.

Она закрыла приложение, откинулась на спинку стула, посмотрела в потолок, где от лампы расползался жёлтый круг света. В животе урчало. Она не ела с утра, если не считать мороженого, которое так и осталось лежать белым пятном на асфальте где-то в центре Сеула.

— Рамен, — сказала она себе вслух, и это слово прозвучало в пустой комнате как приговор. — Сегодня точно рамен.

Она сварила его в маленькой кастрюльке, той самой, с облупившейся эмалью, которую не могла выбросить, потому что её купил отец. Запах острого бульона и чеснока заполнил комнату, вытесняя тишину. Хана ела прямо из кастрюльки, сидя на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрела на экран ноутбука, который поставила на стол.

«Ты прекрасен» — 2009 год. Старая дорама, которую она пересматривала раз пять, когда хотелось отключить голову. Главная героиня переодевается парнем, живёт в мужском общежитии, и никто не узнаёт, пока она не влюбляется. Глупо. Смешно. Так далеко от её жизни, что становилось почти легче.

Хана ела, смотрела, не думала. Не о Ли Минхо, не о его взгляде, не о том, что её лицо — это чья-то память. Просто дала себе час. Один час, чтобы быть никем. Не репортёром, не охотницей за правдой, не девочкой, которая ищет убийц отца. Просто девушкой с раменом и старой дорамой.

Она уснула так — на полу, прислонившись к кровати, с пустой кастрюлькой в руках и ноутбуком, который давно перешёл в режим ожидания. Спала без снов, тяжело, как падают в колодец, и проснулась оттого, что солнце било прямо в лицо сквозь тонкую штору.

Утро. Или уже день. Хана потянулась, хрустнула шеей, посмотрела на часы на телефоне — половина первого. Она проспала почти двенадцать часов. Тело болело от неудобной позы, но голова была ясной. Впервые за долгое время.

Она встала, убрала кастрюльку в раковину, налила себе стакан воды, выпила залпом. Посмотрела в окно — день был серым, но без дождя. Холодно, но терпимо. Решила, что сегодня не пойдёт в редакцию. Не потому, что нечего делать — работы всегда было навалом, — а потому, что если она сядет за стол и включит телефон, то начнёт копать. А копать сегодня не хотелось. Хотелось просто быть. Дышать. Идти. Смотреть.

Она оделась тепло — свитер, который был ей велик на два размера, джинсы, тяжёлые ботинки, которые купила на распродаже и теперь носила каждый день, потому что они были удобными и в них можно было ходить часами. Волосы собрала в высокий хвост, из которого всё равно выбивались пряди. Макияжа не было — только крем, который наносила, когда не забывала. Сегодня не забыла.

Перед выходом нащупала в кармане монетку. 500 вон. Старая, потёртая, с почти стёртым рисунком. Крутанула её между пальцев — раз, другой. Привычка, которая осталась с детства, когда отец давал ей такую же монетку на счастье перед школой.

— Пошла, — сказала она пустой комнате и вышла за дверь.

---

Сеул встретил её холодным ветром и запахом жареных каштанов с угла. Хана сунула руки в карманы, надела наушники, включила плейлист, который собрала ещё в Инчхоне, и пошла. Без цели. Просто туда, куда ноги несут.

Она шла через Хонде, где днём было почти тихо, только редкие студенты тащились в кафе с ноутбуками, да продавцы открывали ставни. Потом свернула в сторону, к более тихим улицам, где дома стояли плотно, а деревья, голые, тянули ветки к небу, будто молили о весне.

Парк. Небольшой, зажатый между старыми жилыми домами, с лавочками, которые покрасили в зелёный, но краска уже облупилась. Хана любила такие места. Где нет толп туристов, где можно сесть, смотреть на ворон, которые ссорятся из-за хлебных крошек, и чувствовать себя частью этого города, а не случайной гостьей.

Она прошла по дорожке, мимо качелей, мимо песочницы, где никого не было. На одной из лавочек сидел мужчина. Чёрная куртка, тёмные волосы, убранные назад, лицо, обращённое куда-то в сторону аллеи. Хана мельком глянула и пошла дальше, к дальней скамейке, под большим старым деревом.

Наушники играли что-то знакомое. Она не сразу поняла, что именно, но когда басы вступили, а следом — голоса, узнала. BTS. Старый трек, который она слушала, когда училась в школе, когда ещё была Чживон, когда отец был жив. Музыка подхватила её, заставила ноги двигаться в такт, и Хана, не заметив, начала танцевать.

Не профессионально, нет. Просто двигаться, как умела, как чувствовала. Плечи, бёдра, шаг, поворот. В наушниках было громко, мир сузился до ритма, до баса, до того, как тело подчиняется музыке, а голова становится пустой и лёгкой. Она шла по дорожке, пританцовывая, не глядя по сторонам, потому что в этом маленьком парке, в середине дня, никого не было. Кроме того мужчины на лавочке, но она уже забыла о нём.

Трек сменился на более быстрый, с резкими переходами, и Хана, войдя в ритм, сделала разворот, потом прыжок — тот самый, который всегда получался у неё неловко, но она всё равно его делала, потому что в нём было что-то детское, правильное.

Прыжок. Поворот. Приземление.

Она не рассчитала. Нога скользнула по мокрым листьям, которые кто-то не убрал с дорожки, и Хана полетела вперёд, выставив руки, не в силах удержать равновесие. Наушники вылетели из ушей, музыка оборвалась, мир вернулся с грохотом — шум ветра, голоса птиц, и тихий, сдавленный выдох, который она услышала, когда её лицо врезалось во что-то мягкое.

Колени. Чьи-то колени.

Она лежала, распластавшись на дорожке, голова на чужих ногах, руки в мокрых листьях, и не могла понять, что произошло. Потом подняла глаза.

На неё смотрело лицо. Острые скулы, идеальный разрез губ, глаза — тёмные, почти чёрные, с вертикальной вспышкой в зрачках. Мужчина с лавочки. Тот самый, которого она мельком увидела минуту назад. Теперь он сидел, прижавшись спиной к скамейке, и смотрел на неё с выражением, которое невозможно было прочитать. Его руки замерли в воздухе — он, видимо, пытался её поймать, но не успел.

— Вы… — начал он, и голос его был низким, с лёгкой хрипотцой, которая заставила её вздрогнуть.

— Простите! — Хана вскочила, отпрыгнула, как ошпаренная. Щёки горели, сердце колотилось где-то в горле. — Я не специально, я танцевала, а тут листья, и я…

Она замолчала, потому что он смотрел на неё. Не так, как смотрел Ли Минхо вчера — с узнаванием, с болью. Этот смотрел иначе. Будто видел перед собой не человека, а призрака. Будто воздух вокруг неё стал другим, тяжёлым, почти живым.

— Вы в порядке? — спросила она, и голос её дрогнул. — Я не ушибла вас?

— Нет, — сказал он, но в этом «нет» не было уверенности. Он провёл рукой по лицу, стирая выражение, которое не должен был показывать, и Хана заметила, как дрожат его пальцы. — Всё в порядке. Я просто… не ожидал.

— Я тоже, — она нервно поправила выбившиеся из хвоста пряди, нащупала в кармане монетку, начала крутить. — Обычно я танцую дома. Там безопаснее. Для окружающих.

Он посмотрел на её пальцы, которые крутили монетку, и что-то в его лице изменилось. Стало мягче, что ли. Или просто менее напряжённым.

— Вы здесь часто танцуете? — спросил он, и в его голосе появилась лёгкая, едва заметная насмешка, которая почему-то не обижала.

— Первый раз, — честно призналась Хана. — И, наверное, последний. Я не создана для публичных выступлений.

— Жаль, — сказал он, и она не поняла, шутит он или нет. — Вы неплохо двигались. До падения.

Хана фыркнула, и этот звук вырвался неожиданно, ломая напряжение, которое висело между ними.

— До падения я была звездой, — сказала она. — После — посмешищем.

— Неправда, — он покачал головой, и его губы дрогнули в улыбке — первой улыбке, которую она видела на этом лице. Она была странной, почти неумелой, будто он не привык улыбаться. — Вы просто встретились с листьями. В следующий раз выбирайте сухую дорожку.

— В следующий раз я выберу пустую комнату, — она подняла наушники с земли, проверила, не разбились ли. — И никогда больше не буду танцевать под BTS в общественных местах.

— BTS? — он приподнял бровь.

— Старый трек, — она пожала плечами. — Я слушаю всё подряд. От джаза до к-попа. Зависит от настроения.

Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, что заставило её замереть. Не угроза. Не опасность, которую она привыкла чувствовать нутром репортёра. Что-то другое. Интерес. Чистый, почти детский интерес человека, который привык видеть в людях только то, что они хотят показать, и вдруг наткнулся на того, кто не играет.

— Хван Хёну, — сказал он вдруг, и она поняла, что это имя. Его имя. — Можно просто Хёну.

Хана моргнула. Представиться в ответ было бы правильно. Вежливо. По-человечески. Но что-то внутри, тот самый инстинкт, который спас её не раз, замер, не давая назвать своё имя. Она посмотрела на его лицо — красивое, правильное, почти скульптурное — и почувствовала, что это лицо опасно. Не так, как лицо Ли Минхо, которое было опасностью внешней, явной. Это было лицо человека, который умеет ждать.

— Я просто прохожий, — сказала она, отступая на шаг. — Который плохо танцует и падает на незнакомцев. Извините ещё раз.

Она развернулась и пошла, быстро, почти бегом, не оглядываясь. Наушники болтались в руке, музыка молчала, и в этой тишине ей слышалось дыхание — его дыхание, ровное, спокойное, которое, она чувствовала, всё ещё было направлено на неё.

Она вышла из парка, свернула за угол, прижалась спиной к стене дома, закрыла глаза. Сердце колотилось так же, как вчера, когда перед её лицом затормозила машина Минхо. Но сейчас было иначе. Сейчас страх был другим. Не за жизнь. За что-то более глубокое, что она не могла назвать.

— Хван Хёну, — прошептала она, пробуя имя на вкус. — Кто ты?

---

Хёнджин сидел на лавочке, глядя в ту сторону, где исчезла девушка, и не мог пошевелиться.

Он пришёл в этот парк, потому что не мог больше сидеть в мастерской. Потому что портрет Минхо, который он переписывал третий раз, смотрел на него с холста, и в этих глазах было слишком много правды. Потому что отец звонил пять раз, и Хёнджин не отвечал. Потому что внутри всё кипело, и нужно было выйти, выдохнуть, стать снова Хван Хёну — арт-дилером, чужим в этом городе, человеком без лица.

Он выбрал этот парк, потому что здесь было тихо. Потому что никто из его мира не пришёл бы сюда. Потому что можно было просто сидеть, смотреть на голые деревья и думать о том, как Минхо сказал ему на крыше: «Я найду тебя». И о том, что он сам написал в записке: «Я сам тебя найду».

А потом пришла она.

Он заметил её сразу. Не потому, что она была громкой — она шла тихо, в своём огромном свитере, с хвостом, из которого выбивались пряди, и смотрела под ноги, будто искала что-то на земле. Она прошла мимо, не глядя на него, и села на дальнюю скамейку. Он уже почти забыл о ней, когда заиграла музыка.

Она танцевала. Плохо. Непрофессионально. Неловко. Но в этом было что-то, от чего у него перехватило дыхание. Она не пыталась быть красивой. Не пыталась понравиться. Она просто двигалась, как чувствовала, и это было настолько искренним, что Хёнджин не мог отвести взгляд.

А потом она упала. Прямо на него. Её лицо — горячее, сбивчивое дыхание, запах яблочного шампуня — оказалось в сантиметре от его коленей. Она подняла голову, и он увидел.

Сначала он подумал, что у него галлюцинации. Что бессонница и напряжение наконец сломали его, и мозг решил подшутить. Но она была реальной. Тёплой. Живой. И её лицо…

Хёнджин сжал край скамейки, вдавил ногти в дерево, чувствуя, как ладони становятся мокрыми от пота. Это было лицо его матери. То самое, которое он видел на старой фотографии, которую хранил в мастерской. То самое, которое он рисовал по ночам, когда не мог заснуть. Те же глаза, те же скулы, та же линия губ. Только моложе. Только живая.

Она сказала, что её зовут Хван Хёну? Нет. Она не назвала своего имени. Она сказала, что она «просто прохожий». И ушла. Оставила его сидеть на лавочке, с дрожащими руками и пустотой в голове, которая не заполнялась ничем, кроме её лица.

Он достал телефон, набрал сообщение отцу. Потом стёр. Набрал координатору. Потом стёр. Набрал Бан Чану, но не отправил. Нельзя. Никому нельзя. Если эта девушка — то, что он подумал, если её лицо — не случайность, то она в опасности. От его отца. От отца Минхо. От всех, кто помнит Хан Соён.

Он убрал телефон, поднялся, прошёл к тому месту, где она упала. На земле всё ещё лежали мокрые листья, и в них — отпечаток её ботинка. Он смотрел на него, и внутри, там, где должен был быть лёд, что-то трещало, ломалось, рушилось.

— Ко Хана? — прошептал он, вспоминая, как она назвала себя? Нет, она не называла. Она не сказала ни слова о себе. Только извинилась и убежала.

Он закрыл глаза, и перед ними снова встало её лицо. Лицо, которое он знал с детства. Лицо, которое смотрело на него с фотографии, когда он плакал по матери, которую не помнил. Лицо, которое, возможно, было ключом ко всему — к войне, к ненависти, к той пустоте, которая разрывала его изнутри.

— Кто ты? — спросил он у ветра, который шевелил голые ветки. — И почему ты похожа на неё?

Ветер не ответил. Только листья шуршали под ногами, да где-то вдалеке сигналила машина, напоминая, что мир не остановился. Но для Хёнджина он остановился. В тот самый момент, когда девушка в огромном свитере упала на его колени и посмотрела на него глазами его матери.

---

А Хана уже была далеко. Она шла по улицам, не разбирая дороги, и в голове у неё было пусто. Только одно имя стучало в такт шагам:

Хван Хёну. Хван Хёну. Хван Хёну.

Она не знала, почему не назвала своё имя. Почему сбежала. Почему её сердце колотилось, как у загнанного зверя. Но что-то внутри, тот самый инстинкт, который заставлял её копать глубже, когда другие отступали, сейчас кричал: беги. Это опасно. Это не твоя война.

Она не знала, что её война только начиналась. Что два человека, с которыми она столкнулась за два дня — Ли Минхо и Хван Хёну, — были сыновьями врагов, которые тридцать лет не могли поделить женщину с её лицом. Что её лицо — это бомба, которая уже начала тикать. И что она сама, сама того не зная, только что оказалась в эпицентре взрыва.