Идеальный враг

«Иногда, чтобы судьба тебя поцеловала, ей сначала нужно сбить тебя с ног. Или, по крайней мере, чуть не сбить машиной».

---

Она шла по улице, не разбирая дороги. Руки в карманах огромного свитера, голова опущена, взгляд приклеен к асфальту, где мелькали чужие ботинки, лужи, отражения неоновых вывесей. Город шумел, дышал, жил своей жизнью, а Хана чувствовала себя стеклянной — прозрачной, пустой, невидимой.

Восемьсот пятьдесят тысяч вон. Она всё ещё видела эту цифру перед глазами. Цифру, которая отделяла её от красивого платья. От мечты. От нормальной жизни, где девушки в её возрасте могут позволить себе купить что-то просто потому, что это красиво, а не потому, что это нужно для работы, для интервью, для того, чтобы выглядеть прилично на встрече с каким-нибудь чиновником, который смотрит на её дешёвую куртку и сразу решает, что она не заслуживает его времени.

Она вышла к оживлённой улице, остановилась у светофора, посмотрела на красный свет. Красный. Как её настроение. Как сумма на карте после оплаты счетов. Как платье, которое она никогда не наденет.

— Дура, — прошептала она себе под нос. — Какая же ты дура, Хана.

Двадцать три года. Двадцать три года жизни, а что она имеет? Студия над прачечной, где по ночам капает вода. Работа, которая не кормит. Расследования, которые никому не нужны. Фотографии, которые никто не видит. И никого рядом. Ни парня, который сказал бы: «Не переживай, купим мы тебе это платье». Ни детей, которые ждали бы её дома. Ни семьи, которая встретила бы её вопросом: «Ну как ты там, дочка?».

Отец умер. Мать умерла. Друзей не завела, потому что друзья — это время, а время уходило на работу, на поиски правды, на ту гонку, в которой она не могла остановиться, потому что если остановится — то увидит, как пусто внутри.

Светофор переключился на зелёный. Хана не двинулась. Стояла, смотрела на перекрёсток, на машины, которые ждали, когда она перейдёт, на водителя в первой машине, который нетерпеливо посигналил.

Она сделала шаг. Второй. Третий. Шла медленно, не глядя по сторонам, потому что внутри было так пусто, что опасность казалась чем-то далёким, почти приятным. А что, если? Что, если просто не ускоряться? Что, если просто идти, и пусть мир решает сам?

Сигнал клаксона. Резкий, громкий. Хана подняла голову и увидела фары. Белый свет, заполнивший всё пространство, слепящий, горячий. Машина неслась прямо на неё, водитель жал на тормоз, но расстояние было слишком маленьким, а скорость — слишком большой.

Она замерла. Не могла двинуться. Ноги стали ватными, руки — ледяными, в голове — пустота. Только одна мысль, глупая, нелепая: «Жалко, что я так и не купила то платье».

В следующую секунду кто-то схватил её за плечи, рванул назад, с такой силой, что она потеряла равновесие, полетела спиной вперёд, ударилась затылком о чью-то грудь, и они оба рухнули на тротуар — она на спину, а на неё сверху — тело, тёплое, тяжёлое, пахнущее ванилью и кофе.

Машина пронеслась мимо, взвизгнув тормозами, кто-то закричал, кто-то засигналил, но Хана ничего не слышала. Только сердце — своё, колотящееся где-то в горле, и чужое — быстрое, громкое, бьющееся прямо над её грудью.

Она открыла глаза.

Над ней нависало лицо. Бледное, с веснушками, рассыпанными по переносице, с тёмными глазами, которые смотрели на неё с ужасом и облегчением одновременно. Светлые волосы, собранные в хвост, выбившимися прядями касались её щёк. Губы — приоткрытые, сбивчивое дыхание, которое она чувствовала на своей коже.

Он лежал на ней. Весь. Грудью на грудь, бёдрами на бёдра, руками — обхватив её голову, чтобы не ударилась об асфальт. Их лица были в нескольких сантиметрах. Так близко, что Хана видела каждую ресницу, каждую пору на его коже, каждый блик в его глазах.

— Ты… — выдохнул он, и голос его был хриплым, с лёгкой, едва заметной хрипотцой. — Ты совсем дура?

Хана хотела ответить, но слова застряли в горле. Не потому, что не было воздуха. Потому что он смотрел на неё так, будто она была самым важным человеком на земле, и это было так неожиданно, так нелепо, так… по-дурацки правильно, что у неё защипало в носу.

— Я… — начала она, и в этот момент что-то тёплое и жидкое потекло из её носа. Прямо по верхней губе, по уголку рта, и она поняла, что это не кровь. Это было хуже.

Сопля.

Блестящая, прозрачная, длинная, она повисла у неё над губой, и Хана, оцепенев от ужаса, смотрела, как эта сопля медленно, как в замедленной съёмке, капает вниз. Прямо на его рубашку.

— О боже, — прошептала она.

Парень замер. Его глаза расширились, он перевёл взгляд с её лица на свою грудь, где уже красовалось влажное пятно, и обратно.

— Это… — начал он.

— Сопля, — закончила за него Хана, и голос её был таким тихим, что она сама себя едва слышала. — Это сопля.

Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Вокруг шумел город, кто-то предлагал вызвать скорую, кто-то ругался на водителя, который скрылся за поворотом. А они лежали на тротуаре, переплетённые, как два дурака, и главным событием их жизни была сопля, которая только что упала на чужую рубашку.

И вдруг он рассмеялся.

Не громко, не надрывно. Тихо, почти неслышно, но так искренне, что его смех заразил её. Хана начала смеяться тоже. Сквозь слёзы, которые наконец потекли по щекам, сквозь сопли, которые текли всё сильнее, сквозь всю ту пустоту, которая была внутри минуту назад.

— Ты в порядке? — спросил он, когда смех затих, и его лицо стало серьёзным. — Голова не кружится? Ничего не болит?

— Всё болит, — честно сказала Хана. — Но это не от машины. Это от того, что я только что опозорилась при незнакомце.

— Феликс, — сказал он, и она поняла, что это имя. — Меня зовут Феликс.

— Ко Хана, — ответила она, и это прозвучало так, будто она представляется на собеседовании, а не лежит на тротуаре под красивым парнем с веснушками.

— Хана-сси, — он чуть приподнялся, перенося вес на локти, но не отпуская её, не отстраняясь. — Вы чуть не умерли. Вам нужно в больницу.

— Не нужно, — она покачала головой, и этот жест заставил его руки напрячься, удерживая её. — Мне просто… нужно прийти в себя. И, может быть, больше никогда не выходить на улицу.

— Это вряд ли, — он улыбнулся, и улыбка его была тёплой, с ямочками на щеках, такими неожиданными на этом красивом лице. — Вам нужно есть. И спать. И, возможно, перестать ходить под колёса.

— Я не специально, — она шмыгнула носом, и это движение напомнило ей о сопле, которая всё ещё была где-то рядом. Она вытерла лицо рукавом свитера, и это было так по-детски, так по-дурацки, что она снова захотела провалиться сквозь землю.

— Знаю, — он протянул руку, и Хана замерла, когда его пальцы коснулись её щеки, стирая влажную дорожку, которую оставили слёзы. — Знаю, что не специально.

Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, пахли кофе и чем-то сладким. Они задержались на её скуле на секунду дольше, чем нужно, и Хана почувствовала, как внутри разливается тепло, которое не имело ничего общего с испугом или облегчением.

— Феликс-сси, — сказала она, и голос её сел. — Вы… вы не могли бы встать? Потому что люди смотрят.

Он оглянулся. Вокруг действительно собралась небольшая толпа — кто-то снимал на телефон, кто-то улыбался, какая-то бабушка качала головой и приговаривала: «Молодёжь, молодёжь…».

— Ох, — выдохнул Феликс, и его щёки порозовели. — Извините.

Он встал, помог подняться ей, и Хана наконец смогла сделать глубокий вдох. Её свитер был перепачкан, волосы растрепаны, лицо — мокрое от слёз и соплей. Она выглядела, наверное, как пугало. Или как героиня дорамы в самый неподходящий момент.

— Спасибо, — сказала она, не глядя на него. — Вы спасли мне жизнь.

— Не благодарите, — он стоял рядом, поправлял свою куртку, и на его груди всё ещё красовалось пятно. — Это я должен извиняться. Упал на вас, как ненормальный.

— Лучше упасть на меня, чем лежать под колёсами, — Хана наконец подняла глаза. Он был выше, чем казалось, когда лежал на ней. Широкие плечи, тонкая талия, лицо, в котором было что-то солнечное, несмотря на бледность. Он улыбался, и в этой улыбке было столько тепла, что у неё защипало в носу снова, но на этот раз — не от соплей.

— Хана-сси, — сказал он, и в его голосе вдруг появилась серьёзность, которой не было минуту назад. — Вы часто… гуляете под машинами?

— Не часто, — она пожала плечами. — Первый раз. Обычно я перехожу дорогу как нормальный человек.

— А сегодня?

— Сегодня… — она замолчала, не зная, как объяснить, что сегодня она чувствовала себя никем. Что красивое платье, которое она не может купить, стало символом всего, чего у неё нет. Что двадцать три года — это возраст, когда уже поздно надеяться и рано сдаваться. Что она неудачница, у которой нет ни парня, ни детей, ни нормальной жизни.

— Сегодня просто плохой день, — сказала она.

Феликс смотрел на неё долгим взглядом. В его глазах было что-то, что она не могла прочитать — может, жалость, может, понимание, может, что-то ещё, более глубокое, что не имело отношения к их случайной встрече.

— Плохой день кончится, — сказал он. — А вы останетесь. И завтра будет хороший день.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю, — он улыбнулся, и в его улыбке снова появились ямочки. — Просто верю.

Хана хотела сказать, что вера — это для детей, что она давно разучилась верить, что правда, которую она ищет, не имеет ничего общего с надеждой. Но вместо этого она просто кивнула.

— Мне пора, — сказала она. — Спасибо ещё раз. И простите за вашу рубашку.

— Не переживайте, — он посмотрел на пятно, потом снова на неё. — Это была моя любимая рубашка. Но, может быть, это судьба — познакомиться с человеком через соплю.

Хана фыркнула, и это движение снова вызвало поток влаги из носа. Она вытерла лицо рукавом, чувствуя, как горят щёки.

— Вы невозможны, — сказала она.

— Знаю, — он сделал шаг назад, давая ей пространство, но не уходя. — Хана-сси, вы пойдёте домой?

— Пойду.

— Сами?

— Сама.

— Вы уверены?

— Уверена.

Он смотрел на неё, и в его взгляде было сомнение. Хана поняла, что он хочет проводить её, но не предлагает, потому что боится показаться навязчивым.

— Я дойду, — сказала она твёрже. — Честно.

— Хорошо, — он кивнул. — Тогда… до свидания, Ко Хана.

— До свидания, Феликс-сси.

Она развернулась и пошла. Быстро, не оглядываясь, потому что если оглянется, то, наверное, попросит его проводить. А просить — это слабость. А слабость — это роскошь, которую она не могла себе позволить.

Но через полквартала она всё-таки оглянулась. Он стоял на том же месте, смотрел ей вслед, и в руке его что-то блестело — телефон, на который он, кажется, что-то печатал. Увидев, что она обернулась, он поднял руку, помахал. Хана не ответила, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

Она пошла дальше, и почему-то город больше не казался ей серым. И сопля на свитере уже не казалась катастрофой. И двадцать три года — не приговором.

Она не знала, что Феликс смотрел ей вслед до тех пор, пока её фигура не исчезла за поворотом. Что он набирал сообщение Минхо: «Она в порядке. Жива. Но за ней нужно следить лучше. Она чуть не попала под машину». Что он смотрел на пятно на своей рубашке и улыбался, потому что эта сопля была самым человеческим, что случилось с ним за последние годы.

Она не знала, что её жизнь только что пересеклась ещё с одной линией, которая вела к центру шторма. Что Феликс был не просто случайным прохожим, а человеком, который работал на того самого Ли Минхо, который чуть не сбил её вчера. Что её лицо — это ключ, а её появление в этом городе — не случайность, а начало чего-то, что уже нельзя остановить.

Но сейчас, идя по вечернему Сеулу с мокрым рукавом и красным носом, она чувствовала только одно: мир не рухнул. Она не рухнула. И может быть, завтра действительно будет хороший день.

---

А в доме на холме, в мастерской, залитой холодным светом ламп, Хёнджин сидел перед портретом, который переписывал в четвёртый раз. На этот раз на холсте было лицо, которое он видел сегодня в парке. Лицо, которое не выходило из головы. Лицо, которое не должно было существовать, но существовало.

Он макнул кисть в краску, провёл линию, стирая её, снова провёл. Не получалось. Никак не получалось передать то, что он видел. Не черты — они были идеальны. А то, что было за ними. Пустоту, которая притворялась жизнью. Или жизнь, которая притворялась пустотой.

— Кто ты? — прошептал он, и кисть выпала из пальцев, оставив на полу чёрную кляксу.

Ответа не было. Только ветер за окном, который шевелил голые ветки, и где-то далеко — гул города, который никогда не спит.