Идеальный враг

«Иногда, чтобы спасти кого-то, нужно сначала спасти себя. Но мы не умеем. Мы умеем только пить, плакать и обещать, что завтра всё изменится. А завтра не наступает никогда».

---

Три дня. Три дня, которые растянулись в бесконечность, как жвачка на подошве. Три дня, за которые Сеул успел покрыться ледяным дождём, а небо — серой ватой облаков, которые не обещали ни солнца, ни просвета.

Ли Джэвон стал жёстче. Не кричал, не бил — это было бы слишком просто. Он просто сжал кольцо вокруг сына, как удав, который не спешит ломать кости, но и не даёт дышать. Охрана, которая раньше была почти незаметной, теперь стояла у каждого выхода. Звонки, которых раньше было по три-четыре в день, теперь сыпались каждый час. «Где ты? С кем? Когда вернёшься?». Минхо отвечал односложно, сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает глухая, бессильная ярость.

Но хуже всего были не звонки. Хуже были глаза отца, когда они случайно встречались в коридорах. В этих глазах было не презрение — было что-то похуже. Разочарование. Такое глубокое, такое въевшееся, что Минхо начинал сомневаться: а может, он действительно тот самый, кем его считают? Сломанный, неправильный, неспособный быть тем, кем должен.

Он сбегал из дома при первой возможности. Сегодня — особенно. Сегодня нужно было встретиться с Бан Чаном в ресторане, обсудить дела, которые отец, в своей бесконечной паранойе, начал контролировать лично. Дела, которые Минхо вёл годами и знал лучше, чем кто-либо. Но отец не доверял. Никому. Даже сыну.

Ресторан «Тень» встретил его привычной полутьмой и запахом дорогого дерева. Бан Чан уже сидел за дальним столиком, у стены, откуда просматривался весь зал и вход. Старая привычка, от которой он не отказывался никогда. Перед ним стояла чашка чёрного чая, которую он не пил — просто держал в руках, грея ладони.

— Выглядишь хреново, — сказал Чан, когда Минхо опустился на стул напротив.

— Спасибо, я в курсе, — Минхо провёл рукой по лицу, стирая усталость, которая въелась под кожу. — Что по поставкам?

— Всё чисто. Итальянцы пока молчат, но Феликс говорит, что у них что-то движется. Не нападение, скорее… разведка. Смотрят, щупают.

— Хван Тэён не стал бы посылать людей просто так, — Минхо откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок, где играли блики от люстры. — Если он что-то задумал, мы узнаем об этом, когда станет поздно.

— Поэтому я и хотел поговорить, — Бан Чан поставил чашку, подался вперёд. — Твой отец… он начал действовать мне на нервы. Проверки, допросы, слежка. Мои люди жалуются, что не могут шагу ступить без того, чтобы кто-то из его охраны не спросил, куда и зачем.

— Я знаю, — Минхо посмотрел на свои руки, сжатые в замок на столе. — Он всех проверяет. Даже меня.

— Минхо, — голос Бан Чана стал тише, почти шёпотом. — Ты думаешь, он знает про ту девушку? Про Хану?

Минхо поднял голову. В глазах его была сталь, которую он редко показывал даже Бан Чану.

— Если узнает — будет война. Не с Хваном, а с ней. Он уничтожит её, Чан. Не потому, что она что-то сделала. А потому, что она похожа на ту, кого он не смог забыть.

— Ты должен её защитить, — сказал Бан Чан, и в его голосе не было вопроса. Было утверждение, которое Минхо ждал, но боялся услышать.

— Я знаю, — он поднялся, бросил на стол купюры, которых хватило бы на ужин на десятерых. — Поговорим позже. У меня встреча.

— С Феликсом?

Минхо не ответил. Только кивнул на прощание и вышел, оставив Бан Чана с остывшим чаем и тяжёлыми мыслями, которые не уходили, даже когда он заказал виски.

---

Машина Минхо неслась по набережной Хангана, оставляя за собой мокрый асфальт и огни города, которые отражались в чёрной воде, как тысячи маленьких смертей. Он не знал, зачем назначил встречу именно здесь. Может, потому, что здесь было тихо. Может, потому, что на мосту легче думать. А может, потому, что отсюда, с высоты, город казался не врагом, а просто картинкой, которую можно стереть одним движением.

Феликс ждал у перил, в чёрной куртке, с капюшоном, надвинутым на лоб. В руке — стаканчик с кофе, который давно остыл. Увидев Минхо, он оттолкнулся от перил, подошёл.

— Ты один? — спросил Минхо, оглядываясь.

— Один. Чонин и Джисон следят за Ханой. Она сейчас в редакции, работает над материалом про порт.

— Про порт, — Минхо усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Она копает под нас, Феликс.

— Она копает под правду, — поправил Феликс. — Нам просто не повезло оказаться на её пути.

— Не повезло, — Минхо подошёл к перилам, посмотрел вниз, на чёрную воду, которая текла медленно, неумолимо, как время. — Ты спас ей жизнь три дня назад. Зачем?

Феликс молчал. Стоял рядом, сжимая остывший кофе, и смотрел туда же, в воду.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Просто… увидел, что она не смотрит по сторонам. Что она идёт прямо под колёса. И не мог стоять в стороне.

— Ты бы мог просто крикнуть, — Минхо повернулся к нему. — Но ты бросился под машину. Потом лежал на ней, как в дораме. Джисон рассказывал.

Феликс покраснел. В свете фонарей было видно, как его щёки заливает румянец, который он не мог скрыть.

— Это было… неловко, — сказал он. — У неё пошла кровь из носа. Или не кровь. Сопли, короче. И она плакала. И я…

— Ты что?

— Я испугался, — признался Феликс, и голос его стал тише. — Не за себя. За неё. Она смотрела на дорогу, Минхо. Она не просто не заметила машину. Она не хотела её замечать.

Минхо сжал перила так, что побелели костяшки.

— Ты думаешь, она… — начал он, но не закончил.

— Я думаю, она устала, — сказал Феликс. — Она потеряла отца, мать, живёт одна, работает за копейки, расследует то, что может её убить. А тут ещё мы, с нашими лицами, с нашими тайнами, с нашими… — он запнулся, — с нашими чувствами, которые мы не можем объяснить.

— Ты говоришь о себе? — Минхо посмотрел на него пристально, и Феликс не выдержал взгляда, отвернулся к воде.

— Я говорю о том, что она не знает, почему на неё смотрят так, будто видят призрака. Не знает, что её лицо — это бомба. Не знает, что мы следим за ней. Она просто живёт, Минхо. Плохо, тяжело, но живёт. А мы… мы впутываем её в то, что началось тридцать лет назад.

— Я не хочу её впутывать, — сказал Минхо, и в его голосе прорвалось что-то, что он пытался скрыть. — Я хочу её защитить.

— От кого? От твоего отца? От Хвана? От нас самих? — Феликс повернулся к нему, и в его глазах была та боль, которую он прятал за улыбкой и ямочками на щеках. — Ты видел её лицо, Минхо. Она — копия той женщины. И если твой отец узнает о ней, он не остановится. Если Хван Тэён узнает — он тоже. А она даже не знает, почему.

— Поэтому ты должен быть рядом с ней, — сказал Минхо. — Не как охранник. Как… как друг. Чтобы она не чувствовала себя одной. Чтобы, если что-то случится, она знала, что есть человек, который придёт.

— Ты просишь меня… — Феликс замолчал, подбирая слова. — Ты просишь меня привязать её к себе?

— Я прошу тебя быть человеком, — Минхо положил руку ему на плечо, сжал. — Потому что я не могу. Потому что если я подойду к ней, мой отец узнает. А если узнает — она труп. Ты понял?

Феликс смотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Понял, — сказал он. — Но если она узнает, кто я на самом деле, если она поймёт, что я работаю на тебя… она возненавидит меня.

— Может быть, — Минхо убрал руку, снова повернулся к воде. — А может, поймёт, что не все в этой истории — монстры.

Они стояли на мосту, над чёрной водой, и молчали. Каждый думал о своём. Минхо — о том, как защитить девушку, которая даже не знает, что она в опасности. Феликс — о том, что впервые в жизни ему хочется быть не шпионом, а просто парнем, который спас девушку от машины и упал на неё, как герой дорамы. И о том, что эта роль, возможно, самая сложная из всех, что ему когда-либо доставались.

---

В баре, куда Бан Чан и Чанбин зашли после того, как разошлись по делам, было темно и душно. Пахло дешёвым виски и чужими надеждами, которые разбивались о стойку, как волны о скалы.

Чанбин заказал бутылку на двоих. Не для того, чтобы напиться — для того, чтобы можно было говорить. Потому что трезвый он молчал, как рыба об лёд. А пьяный — начинал чувствовать. Слишком много. Слишком глубоко.

Они сидели в углу, за столиком, который Чанбин выбрал сам — чтобы видеть вход, чтобы никто не подошёл сзади. Привычка, въевшаяся в кровь. Даже когда отдыхаешь, даже когда пьёшь, чтобы забыться, ты всё равно остаёшься на посту.

— Чан, — сказал Чанбин, когда виски начал согревать горло. — Ты когда-нибудь думал, что будет после?

— После чего? — Бан Чан крутил в пальцах стакан, смотрел, как янтарная жидкость стекает по стенкам.

— После всего. После того, как Минхо станет главой. После того, как эта война кончится. После того, как мы… — он запнулся, не в силах произнести то, что вертелось на языке.

— После того, как мы умрём? — Бан Чан допил виски, поставил стакан. — Нет. Не думал. Думать о после — это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

— А я думаю, — Чанбин налил себе ещё, выпил, не закусывая. — Я думаю о том, что моя мать умерла, когда мне было десять. Она не знала, кем я стал. Она думала, что я уехал учиться, что я стану инженером, женюсь, рожу детей. А я… — он посмотрел на свои руки — большие, грубые, в мелких шрамах, которые помнили каждую драку, каждое убийство. — Я стал тем, кем стал.

— Ты спас её, — тихо сказал Бан Чан. — Ты спас её от долгов, от кредиторов, от той жизни, которая убила бы её медленно и грязно.

— Я спас её, — Чанбин кивнул, и его глаза, красные от виски и бессонницы, заблестели. — Но она умерла, Чан. Через год после того, как я ушёл. Сердце не выдержало. Или, может, она просто не захотела жить, зная, что её сын — убийца.

— Ты не убийца, — Бан Чан положил руку на его плечо, сжал.

— Я убивал, — Чанбин смотрел в одну точку на столе, где пятна от виски складывались в карту, которую он знал наизусть. — Я убивал людей, Чан. Не врагов. Людей. У которых были семьи, дети, матери. Которые просто оказались не на той стороне. И я… я ненавижу себя за это. Каждую ночь. Каждый раз, когда закрываю глаза.

Бан Чан молчал. Потому что знал. Потому что сам стоял на той же черте, сам смотрел в глаза тем, кто не должен был умирать. И потому что не было слов, которые могли бы это исправить.

— У меня тоже есть тайна, — сказал он, и голос его был таким тихим, что Чанбин едва расслышал сквозь шум в ушах. — Я люблю Минхо. Не как брата. Не как друга. Как… как мужчина может любить мужчину.

Чанбин поднял голову. Смотрел на Бан Чана, на его лицо, которое было каменным, только глаза — влажные, красные — выдавали то, что он прятал годами.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал.

— И ты… — Бан Чан сглотнул, не в силах закончить.

— Я никому не скажу, — Чанбин налил ему виски, себе, поднял стакан. — Ты — лучший человек, которого я знаю. И если ты любишь его, значит, так надо. А кто я такой, чтобы судить?

Они выпили молча. Поставили стаканы, и Чанбин вдруг рассмеялся — громко, нелепо, так, что бармен обернулся, а несколько посетителей за соседними столиками подняли головы.

— Какие мы, блядь, идиоты, — сказал он, вытирая глаза. — Он любит того арт-дилера. Тот арт-дилер — враг. Ты любишь Минхо. А я ненавижу себя за то, что делаю. И при этом мы — лучшие. Лучшие в этом дерьме, которое называется жизнью.

Бан Чан смотрел на него, и где-то внутри, там, где он прятал всё, что не имело права на существование, что-то щёлкало, отпускало, позволяло дышать.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что не отвернулся.

— А ты за то, что не дал мне сдохнуть, когда я был пацаном, — Чанбин налил ещё, и его рука дрожала. — За то, что нашёл, вытащил, дал смысл. За то, что… что ты есть.

Они сидели в баре, два здоровых мужика, которые не боялись ни пуль, ни ножей, ни смерти, и плакали. Тихо, по-мужски, не вытирая слёз, потому что не было сил. Потому что можно было. Потому что после всего, что они видели, после всей крови, которую пролили, они имели право на одну ночь слабости.

— Завтра будем сильными, — сказал Чанбин, когда бутылка опустела, а за окном начало светать. — Завтра — да. А сегодня… сегодня я хочу быть человеком.

— Ты человек, — Бан Чан поднялся, пошатнулся, опёрся о стол. — Ты всегда был человеком. Даже когда убивал. Потому что боль — это то, что отличает нас от зверей.

Они вышли на улицу, где холодный ветер ударил в лица, отрезвляя, возвращая в реальность. Сеул просыпался, не зная, что где-то в баре на окраине два человека выплакали свои тайны и поклялись, что будут жить дальше. Не ради себя. Ради тех, кого любили.

---

А на мосту через Ханган Минхо и Феликс всё ещё стояли у перил, глядя на воду, которая текла, не останавливаясь, унося с собой огни, надежды, страхи.

— Она не должна узнать правду, — сказал Минхо. — Не сейчас. Сначала мы должны понять, кто она. И почему у неё это лицо.

— А если правда убьёт её? — спросил Феликс. — Если она — дочь той женщины? Если Хван Тэён — её отец? Если она — сестра Хёнджина?

— Тогда нам придётся выбирать, — Минхо повернулся к нему, и в его глазах была та пустота, которая пугала Феликса больше, чем любая угроза. — И я выбираю её.

— А если она выберет его? — Феликс не отводил взгляда. — Если она узнает, кто её брат, и пойдёт к нему?

— Тогда я отпущу её, — сказал Минхо, и эти слова стоили ему больше, чем он мог себе представить. — Но я не позволю никому её убить. Даже себе.

Они стояли на мосту, над чёрной водой, и каждый думал о своём. О девушке, которая не знала, чьё лицо носит. О тайнах, которые могут её уничтожить. О любви, которая не имеет права на существование, но существует, живёт, дышит, заставляя сердца биться быстрее, а руки — дрожать.

А в городе, в маленькой студии над прачечной, Ко Хана спала, свернувшись калачиком на узкой кровати, и ей снилось платье цвета слоновой кости, которое она никогда не наденет. И лицо парня с веснушками, который упал на неё под колёсами машины и смеялся, когда у неё пошла кровь из носа. И этот сон был самым светлым из всех, что были у неё за последние годы.

Она не знала, что её жизнь — это нить, которую тянут с двух сторон. Что её лицо — это бомба, которая уже начала тикать. Что те, кто должен был быть врагами, уже готовы защищать её. И что самое страшное в этой истории не то, что она может умереть, а то, что она может узнать правду. Правду о себе. О той, чьё лицо носит. О той, из-за кого началась война, которая не закончится, пока живы те, кто её помнит.

Она спала, и ей снилось платье, и мост через Ханган, и парень с веснушками, который смотрел на неё так, будто она была самым важным человеком на земле. И это был хороший сон. Самый хороший из всех, что были у неё за последние годы.