Идеальный враг

«Я хочу сломать о тебя все свои клятвы. Я хочу, чтобы ты был моим единственным предательством. Я хочу умереть от тебя и воскреснуть — и так бесконечно, пока не перестану бояться собственного сердца».

---

Сообщение пришло в семь вечера, когда Минхо сидел в своей квартире, смотрел на кошек, которые спали на диване, и чувствовал, как внутри нарастает та пустота, которую он привык заливать виски. Но сегодня пить не хотелось. Сегодня хотелось чего-то другого. Чего-то, чего он не мог назвать, даже когда оставался один.

Неизвестный номер. Коротко, без приветствий, без подписи:

«Отель «Шилла», номер 1702. В восемь. Приходи один. Ты знаешь кто».

Минхо смотрел на экран, и сердце его колотилось где-то в горле, хотя руки были спокойны, а лицо — неподвижно. Он знал этот номер. Знал этот отель. Знал человека, который написал эти слова, хотя видел его всего дважды — на приёме, где они упали друг на друга, и на крыше, где Хёнджин держал его за плечи и говорил: «Я не хочу, чтобы ты сдавался».

Он не стал переспрашивать. Не стал звонить. Просто встал, прошёл в спальню, открыл шкаф. Его пальцы, которые держали оружие, которые сжимали стаканы с виски, которые гладили кошек, перебирали рубашки, выбирая ту, в которой он пойдёт на встречу с врагом. С человеком, который должен был стать его смертью, но стал чем-то другим. Чем-то, что не имело названия.

Белый шёлк. Он надел его редко, потому что белый — это цвет, который пачкается. Но сегодня он хотел быть белым. Чистым. Настоящим.

Он не сказал никому. Даже Бан Чану, который, наверное, уже знал, что что-то происходит, потому что чувствовал Минхо на расстоянии. Но сегодня Минхо не хотел, чтобы его спасали. Сегодня он хотел идти один.

---

Хёнджин ждал его в номере, который пах кожей, деревом и теми дорогими цветами, которые ставят в люксах, чтобы гости чувствовали себя особенными. Он заказал вино — красное, выдержанное, которое открыли за час до прихода, чтобы оно успело подышать. Два бокала стояли на столике у окна, и в них отражались огни Сеула, который раскинулся внизу, как чёрное море, усыпанное драгоценностями.

Хёнджин сидел в кресле, вытянув ноги, и смотрел на дверь. На нём была чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, брюки без пояса, волосы, убранные назад, но выбивающаяся прядь падала на лоб, делая его лицо менее строгим, более… живым. Он не нервничал. Он просто ждал. Ждал так, как ждут рассвета, зная, что он наступит, но не зная, каким будет.

Шаги в коридоре. Тихие, уверенные. Остановка у двери. Короткий стук.

Хёнджин не встал. Только сказал:

— Входи.

Дверь открылась, и Минхо вошёл. Белая рубашка, тёмные брюки, лицо, которое Хёнджин знал наизусть — по фотографиям, по портрету, который переписывал четыре раза, по той ночи на крыше, когда он держал его за плечи и чувствовал, как бьётся его сердце. Но вживую он был другим. Лучше. Живее. Более… настоящим.

Они смотрели друг на друга долго. Минхо закрыл дверь, прислонился к ней спиной, и в его глазах была та смесь вызова и уязвимости, которая заставляла Хёнджина забывать о том, зачем он здесь.

— Ты позвал, — сказал Минхо, и голос его был ровным, только пальцы, сжимающие ключи, чуть дрожали. — Я пришёл.

— Я знал, что придёшь, — Хёнджин поднялся, подошёл к столику, взял бутылку вина. — Будешь?

— А ты как думаешь?

Хёнджин налил в бокалы, один протянул Минхо. Тот отлепился от двери, сделал шаг, второй, и их пальцы встретились на ножке бокала. На секунду. Меньше. Но Минхо почувствовал тепло, которое разлилось по руке, по плечу, по груди, туда, где сердце билось слишком быстро для человека, который пришёл на встречу с врагом.

— За что пьём? — спросил Минхо, поднимая бокал.

— За то, что мы живы, — Хёнджин смотрел на него поверх стекла, и в его глазах было что-то, что заставило Минхо забыть о дыхании. — За то, что не убили друг друга, когда могли.

— Ещё не вечер, — Минхо усмехнулся, но в усмешке не было злости.

Они выпили. Вино было тёплым, бархатным, с горьковатым послевкусием, которое оставалось на языке, как память о чём-то, что уже случилось, но ещё не закончилось.

— Садись, — Хёнджин указал на кресло у окна. — Или ты предпочитаешь стоять у двери, как охранник?

— Привычка, — Минхо прошёл, опустился в кресло, положил бокал на подлокотник. — В моей работе редко садятся спиной к выходу.

— Здесь нет выхода, — Хёнджин сел напротив, и его взгляд скользнул по лицу Минхо, по шее, по руке, которая лежала на подлокотнике, по пальцам, которые держали бокал. — Только окно. И я.

— Это звучит угрожающе, — Минхо не отводил глаз.

— Это звучит честно, — Хёнджин наклонился вперёд, поставил локти на колени, и его рубашка натянулась на плечах, открывая ключицы, которые Минхо рассматривал с таким вниманием, будто они были картой сокровищ. — Я хочу быть честным с тобой, Минхо.

— С чего вдруг?

— С того, что я устал врать, — Хёнджин провёл рукой по лицу, и Минхо заметил, как дрожат его пальцы. — Себе. Отцу. Всем. Я приехал в Сеул, чтобы убить тебя. Ты знаешь это. Я знаю это. Мой отец ждёт, когда я выполню приказ. Твой отец ждёт, когда я сделаю первый шаг, чтобы уничтожить меня.

— И что изменилось? — голос Минхо был тихим, но в нём не было страха.

— Ты изменился, — Хёнджин поднял глаза, и Минхо увидел в них то, что искал всю жизнь. Не ненависть. Не жалость. Не желание обладать. Просто… правду. — Ты упал на меня в зале, и я почувствовал, как бьётся твоё сердце. Ты стоял на крыше, и я понял, что не могу отпустить тебя. Ты смотрел на меня на складе, и я забыл, зачем пришёл. Ты… ты сломал меня, Минхо. Не оружием, не деньгами, не властью. Просто тем, что ты есть.

Минхо смотрел на него, и внутри него, там, где годами была пустота, вдруг разлилось тепло. Опасное, запретное, такое, от которого нельзя было лечиться.

— Ты говоришь это, зная, что я — сын твоего врага, — сказал он, и голос его сел. — Зная, что если мой отец узнает о нас, он убьёт тебя. А если твой — он убьёт меня.

— Знаю, — Хёнджин поднялся, подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. — И всё равно говорю. Потому что если не скажу сейчас, то не скажу никогда.

Минхо встал. Подошёл сзади, встал так близко, что чувствовал тепло его тела, запах древесины и перца, который запомнил в первую их встречу.

— Хёнджин, — сказал он, и это имя, произнесённое впервые вслух, прозвучало как признание. — Повернись.

Хёнджин повернулся. Они стояли лицом к лицу, разделённые сантиметрами, которые можно было преодолеть одним движением. Минхо смотрел в его глаза — чёрные, глубокие, с вертикальной вспышкой, которая была там, когда он впервые увидел его. И он понял, что если сейчас отступит, то будет жалеть об этом всю жизнь.

— Ты пришёл, — сказал Хёнджин, и его голос был таким тихим, что Минхо скорее прочитал по губам, чем услышал. — Ты пришёл один, без охраны, без оружия. Почему?

— Потому что я тоже устал врать, — Минхо поднял руку, коснулся его лица, провёл пальцами по скуле, по губе, на которой всё ещё была тонкая полоска шрама — его шрама. — Потому что на крыше, когда ты держал меня, я понял, что если умру, то буду жалеть не о том, что не стал главой клана, а о том, что не успел узнать, как пахнет твоя кожа.

Хёнджин выдохнул, и этот выдох был неровным, прерывистым. Он накрыл руку Минхо своей, прижал к щеке, закрыл глаза.

— Пахнет деревом и перцем, — сказал он. — И тобой. Ты пахнешь виски и дождём. И чем-то ещё, что я не могу назвать, но узнаю из тысячи запахов.

— Это страх, — Минхо усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Или надежда. Я не знаю. Они пахнут одинаково.

Хёнджин открыл глаза. В них не было ничего, кроме желания. Не обладать — быть. Быть с ним. Здесь. Сейчас. Несмотря на всё, что было до, и несмотря на всё, что будет после.

— Поцелуй меня, — сказал он, и это не было просьбой. Это было требованием, которое Минхо не мог, не хотел, не имел права игнорировать.

Он потянул Хёнджина за рубашку, прижал к себе, и их губы встретились. Не так, как в первый раз — случайно, грубо, неумело. А так, как должны встречаться губы людей, которые ждали этого всю жизнь, даже не зная, что ждут. Медленно, глубоко, с той отчаянной нежностью, которая бывает только у тех, кто знает, что это может быть в последний раз.

Хёнджин чувствовал его дыхание, его руки, которые скользнули под рубашку, его пальцы, которые гладили спину, оставляя за собой горячие следы. Он забыл, кто он, забыл, зачем приехал в этот город, забыл обо всём, кроме этого момента. Минхо кусал его губы, и это было больно, но боль была сладкой, желанной, такой, которую хотелось продлить.

Они переместились к кровати, не разрывая поцелуя, как слепые, которые видят только друг друга. Рубашки полетели на пол, брюки — следом, и Минхо смотрел на тело Хёнджина, на его плечи, на грудь, на татуировку на ребре — маленькую, почти незаметную, иероглиф, который он не мог прочитать, но чувствовал, что он значит что-то важное.

— Что это? — спросил он, проводя пальцами по татуировке.

— «Свобода», — ответил Хёнджин, и его голос дрожал. — Я сделал её, когда решил, что убью тебя и стану свободным. Ирония судьбы.

— Ты не убьёшь меня, — Минхо наклонился, поцеловал татуировку, и Хёнджин выгнулся под ним, застонал, вцепился пальцами в его плечи. — Ты не сможешь. Потому что я не отпущу тебя.

— А если я не захочу, чтобы ты меня отпускал? — прошептал Хёнджин, и в его глазах стояли слёзы, которые он не хотел показывать.

Минхо ответил поцелуем. И ещё одним. И ещё. Он целовал его лицо, шею, плечи, грудь, спускаясь всё ниже, и каждое прикосновение было обещанием, которое он не мог сдержать, но давал, потому что это было единственное, что имело значение.

Они двигались в такт, как два танцора, которые разучивают танец, зная, что он будет последним. Хёнджин чувствовал каждое движение, каждое прикосновение, каждое дыхание, и ему казалось, что он умирает и воскресает с каждым толчком, с каждым стоном, с каждым именем, которое Минхо шептал ему в губы.

— Минхо, — выдохнул он, когда мир сузился до точки, до взрыва, до той последней черты, за которой не было ничего, кроме них. — Минхо, я…

— Я знаю, — Минхо прижался лбом к его лбу, сбито дыша, и его пальцы гладили лицо Хёнджина, стирая пот и слёзы, которые смешались в одну солёную дорожку. — Я тоже. Я тоже, Хёнджин.

Они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота, и слушали, как бьются их сердца — сначала громко, быстро, потом всё медленнее, пока не слились в один ритм. Город за окном светился огнями, но они не видели его. Они видели только друг друга.

— Что теперь? — спросил Минхо, когда дыхание выровнялось.

— Не знаю, — честно ответил Хёнджин. — Но я знаю, что не хочу, чтобы эта ночь кончалась.

— Она кончится, — Минхо повернул голову, посмотрел на часы на тумбочке. — Через четыре часа рассвет.

— Значит, у нас есть четыре часа, — Хёнджин притянул его к себе, и в его голосе была та усмешка, которую Минхо слышал впервые, но узнал бы из тысячи. — Давай не будем их тратить на разговоры.

И они не тратили. Время текло, как вино в бокалах, которые остались на столике у окна. Оно было терпким, горьким, сладким, таким, которое нельзя забыть, но нельзя повторить. Потому что такие ночи случаются раз в жизни. Если вообще случаются.

---

В то же время, на другом конце города, Сынмин ехал к Джисону.

Он закончил свои дела — проверил документы, которые нужно было подготовить к утренней встрече, разобрал досье на новых людей, которых отец Минхо решил ввести в команду, и чувствовал, что если не выйдет из кабинета, то начнёт кричать. Не от злости. От той тихой, глубокой усталости, которая накапливается годами, а потом выстреливает в самый неожиданный момент.

Джисон жил в маленькой квартире на окраине, где было всегда шумно, потому что под окнами была круглосуточная закусочная, а сверху жила семья с двумя детьми, которые бегали до полуночи. Но Сынмину нравилось здесь. В этом хаосе была жизнь, которой не было в его стерильном офисе, где пахло бумагой и чужими тайнами.

Джисон открыл дверь в пижаме — старой футболке с выцветшим принтом и мягких штанах, которые были ему велики на два размера. Волосы торчали в разные стороны, лицо было сонным, но когда он увидел Сынмина, его глаза зажглись тем светом, который Сынмин видел только здесь, в этой квартире, где можно было быть собой.

— Ты чего в такое время? — спросил Джисон, пропуская его внутрь. — Случилось что?

— Случилось, — Сынмин снял пальто, повесил на вешалку, прошёл на кухню. — Я устал. Хочу чай.

— Чай — это случилось? — Джисон усмехнулся, но уже ставил чайник, доставал чашки, любимый жасминовый чай, который они пили всегда, когда Сынмин приезжал.

— Чай — это способ не сойти с ума, — Сынмин сел за маленький стол, у стены, где висели фотографии, которые Джисон делал сам — улицы, люди, отражения. — У тебя хорошо. Спокойно.

— Спокойно, — Джисон поставил чашки, сел напротив. — Это потому, что я не думаю о том, что происходит снаружи. Если думать — можно повеситься.

Они пили чай, и Сынмин рассказывал о документах, о новых людях, о том, как отец Минхо ужесточил контроль, о том, что скоро всё может рухнуть. Джисон слушал, кивал, подливал чай, и в его глазах была та усталость, которую он прятал за быстрой речью и нервными жестами.

— А ты как? — спросил Сынмин, когда тема иссякла. — Как вы с Чонином? Следите за той девушкой?

— Следим, — Джисон вздохнул, отставил чашку. — Она хорошая, Сынмин. Не заслуживает того, чтобы её втягивали в это дерьмо. У неё и так жизни нет — работа, дом, счета. А тут ещё мы, с нашими лицами, с нашими тайнами.

— Ты говоришь как Феликс, — заметил Сынмин.

— Феликс в неё влюбился, — Джисон усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Я видел, как он смотрит на неё. Как на чудо. Как на то, что нельзя потерять. И боюсь, что если она узнает правду, он не выдержит.

— Он сильный, — сказал Сынмин. — Сильнее, чем кажется.

— Все мы сильнее, чем кажется, — Джисон посмотрел на свои руки, на пальцы, которые когда-то писали стихи, а теперь крутили монетки и сжимали оружие. — Вопрос в том, сколько ещё мы сможем быть сильными.

В дверь постучали. Коротко, неуверенно. Джисон и Сынмин переглянулись.

— Чонин, — сказал Джисон, потому что знал эту манеру — стесняться, даже когда идёшь к своим. — Иди, открой.

Сынмин открыл дверь. Чонин стоял на пороге, мокрый от дождя, в куртке, которая промокла насквозь, и смотрел на Сынмина так, будто увидел привидение.

— Сынмин-хён? — удивился он. — Ты здесь?

— Чай пьём, — Сынмин посторонился. — Заходи, а то простудишься.

Чонин шагнул через порог, но не рассчитал. Ноги скользнули на мокром коврике, и он полетел вперёд, выбросив руки, пытаясь удержать равновесие. Но равновесие — это то, что Чонин терял всегда, когда волновался. А сегодня он волновался особенно сильно, потому что в этой квартире, в этой тишине, пахло жасмином и спокойствием, и он чувствовал, что если упадёт, то не сможет подняться.

Он упал. На колени. Прямо перед Джисоном.

Джисон сидел за столом, чашка в руке, и смотрел на Чонина, который стоял на коленях, красный как рак, с мокрыми волосами и глазами, полными ужаса.

— Ты… — начал Джисон, но Чонин перебил:

— Я не специально! Честное слово, Джисон-хён, я просто поскользнулся, у вас там коврик мокрый, и я…

— Вставай, — Джисон поставил чашку, потянулся, чтобы помочь ему, но Чонин, пытаясь встать, опёрся на его колени, и его лицо оказалось на уровне паха Джисона. В этой позе было что-то настолько нелепое, настолько пошлое, что Сынмин, который всегда был серьёзным и собранным, не выдержал.

Он засмеялся. Громко, искренне, так, что слёзы выступили на глазах.

— Вы… вы… — он пытался говорить, но слова тонули в смехе. — Вы как в дораме, честное слово. Только музыкальной темы не хватает.

Джисон покраснел, отпихнул Чонина, который всё ещё пытался подняться, и вскочил со стула.

— Это не смешно! — заорал он, но в его голосе не было злости. Было смущение, такое сильное, что оно передалось Чонину, который, наконец, поднялся, отряхнул колени и стоял, глядя в пол.

— Я пойду, — сказал он, пятясь к выходу. — Я просто хотел проверить, всё ли в порядке. Вы тут чай пьёте, а я…

— Стой, — Джисон схватил его за руку, и Чонин замер. — Сядь. Выпей чаю. И не падай больше, ради бога.

Чонин сел. Сынмин налил ему чай, и они сидели втроём за маленьким столом, под фотографиями, которые Чонин делал сам, и чувствовали, как напряжение, которое копилось днями, отпускает, уступая место чему-то тёплому, почти домашнему.

— Ты зачем пришёл? — спросил Джисон, когда Чонин отхлебнул чай и немного успокоился.

— Не знаю, — честно признался Чонин. — Просто… вы двое всегда вместе. А я один. Думал, может, и меня возьмёте.

Сынмин и Джисон переглянулись. В глазах Джисона было что-то, что Сынмин не мог прочитать — может, удивление, может, смущение, может, что-то ещё, что не имело названия.

— Ты не один, — сказал Джисон, и его голос был тихим, почти неслышным. — Ты с нами. Всегда.

Чонин поднял голову, и в его глазах стояли слёзы, которые он не хотел показывать, но не мог скрыть.

— Спасибо, — прошептал он.

Они пили чай, и Сынмин рассказывал о книгах, которые читал в последнее время, о подкастах, которые помогали ему не сойти с ума, о том, как он ведёт дневник, куда записывает всё, что нельзя говорить вслух. Джисон слушал, кивал, иногда вставлял свои истории о том, как они с Чонином следили за Ханой и как Чонин уронил его джинсы на глазах у всего Мёндона. Чонин краснел, оправдывался, и от этого тепла, которое разливалось по маленькой кухне, было так хорошо, что Сынмин забыл о документах, о клане, о войне.

— Знаете, — сказал он, когда чайник опустел, а за окном начало светать. — Может, это всё и дерьмо. Может, мы все умрём молодыми и глупыми. Но сейчас… сейчас я чувствую себя живым. Благодаря вам.

Джисон и Чонин смотрели на него, и в их глазах было то же самое — благодарность за то, что в этом мире, где всё продаётся и покупается, есть место для простого чая, простых слов и простого человеческого тепла.

Они не знали, что в это же время, в номере отеля «Шилла», двое мужчин, которые должны были быть врагами, лежали в обнимку и смотрели, как рассвет окрашивает небо в цвет запёкшейся крови. Что они держали друг друга за руки и молчали, потому что слова были не нужны. Что они знали: эта ночь кончится, но что-то, что началось сегодня, уже не остановить. Даже если это что-то их убьёт.

А в маленькой квартире на окраине, где пахло жасмином и дождём, трое парней пили чай и смеялись над тем, как Чонин падает на колени, и не знали, что это утро, может быть, последнее спокойное утро в их жизни. Но они были вместе. И это было главное.