Идеальный враг

«Ты думал, что я всегда буду рядом, потому что мне больше некуда идти. Но я был рядом, потому что не мог представить себе жизни, где тебя нет. И это, Минхо, и есть моя самая большая слабость».

---

Рассвет ворвался в номер отеля «Шилла» не через шторы — они были задёрнуты плотно, как броня, — а через щель между портьерами, тонкую, золотистую полоску, которая легла на кровать, на спутанные простыни, на две фигуры, переплетённые так, что нельзя было понять, где заканчивается один и начинается другой.

Минхо проснулся первым. Не от света — от тишины. От того, что в груди, там, где годами было пусто, теперь что-то тёплое и тяжёлое лежало на сердце, как кошка, которая пришла и не собирается уходить. Он открыл глаза и увидел лицо в нескольких сантиметрах от своего. Спящее. Беззащитное. Такое, каким его никто не видел — без маски, без контроля, без той ледяной брони, которую Хёнджин носил, как вторую кожу.

Ресницы — длинные, тёмные, отбрасывают тени на острые скулы. Губы — чуть приоткрыты, дыхание ровное, тихое. Прядь волос упала на лоб, и Минхо осторожно, чтобы не разбудить, убрал её, провёл пальцами по виску, по щеке, по губам. Кожа была тёплой, мягкой, живой. Он чувствовал под пальцами пульс — ровный, спокойный — и не мог поверить, что это происходит на самом деле. Что он здесь. Что эта ночь была не сном.

Хёнджин пошевелился, приоткрыл глаза. В них была та самая чернота, которая пугала и притягивала с первой встречи, но сейчас она была не ледяной — тёплой, почти прозрачной на свету. Он посмотрел на Минхо, и уголок его губ дрогнул.

— Ты смотришь, — сказал он, и голос его был хриплым со сна.

— Смотрю, — Минхо не убрал руку. — Ты красивый, когда спишь.

— Я всегда красивый, — усмехнулся Хёнджин, и в этой усмешке не было высокомерия — была та лёгкость, которую он мог позволить себе только здесь, только сейчас, только с ним.

— Скромность — не твоя сильная сторона, — Минхо наклонился, поцеловал его в уголок губ, чувствуя, как Хёнджин тянется к нему, не открывая глаз.

— Она мне и не нужна, — прошептал Хёнджин, обхватывая его лицо ладонями, притягивая к себе. — Ты уже знаешь, кто я. И всё равно остался.

Они целовались медленно, с той утренней негой, которая бывает только после ночи, когда тела уже знают друг друга, а души — ещё нет, но очень хотят узнать. Минхо чувствовал вкус его губ — чуть горьковатый, с привкусом вчерашнего вина и их общей усталости. Хёнджин водил пальцами по его спине, по позвонкам, по рёбрам, считая, запоминая, как карту, которую нельзя потерять.

— Нам нужно вставать, — сказал Минхо, когда дыхание сбилось, а сердце заколотилось где-то в горле.

— Знаю, — Хёнджин не отпускал. — Ещё минуту.

— Хёнджин…

— Минуту, — повторил он, и в его голосе было столько отчаянной нежности, что Минхо сдался. Прижался лбом к его лбу, закрыл глаза, слушая, как бьются их сердца — не в унисон, но рядом, так близко, как только возможно.

Минута растянулась на десять. Потом они всё-таки встали.

Душ они принимали вместе, и это было даже интимнее, чем ночь. Не было спешки, не было того животного, первобытного голода, который двигал ими в темноте. Была вода, которая стекала по телам, были руки, которые мыли друг друга, были губы, которые касались плеч, шеи, ключиц, не требуя ничего, кроме этого момента.

Хёнджин стоял под струями, закрыв глаза, и чувствовал, как Минхо проводит мочалкой по его спине, медленно, осторожно, будто он был из стекла. Он не привык к такой нежности. В его мире нежность была слабостью, а слабость — смертью. Но здесь, в этом номере, под чужим именем, без охраны, без отца, без приказов, он мог позволить себе быть слабым. Мог позволить себе чувствовать.

— Ты дрожишь, — заметил Минхо, прижимаясь грудью к его спине, обнимая за талию.

— Вода остыла, — соврал Хёнджин.

— Врёшь, — Минхо поцеловал его в плечо, в то место, где кожа была особенно тонкой, где бился пульс. — Я тоже дрожу.

Они выключили воду, вытерли друг друга полотенцами, стоя в полумраке ванной, где пар ещё не рассеялся, а зеркала были запотевшими, превращая отражения в размытые пятна. Минхо смотрел на Хёнджина в этом тумане и думал о том, что не хочет уходить. Не хочет возвращаться в свою жизнь, где есть война, долг, отец, который ненавидит человека, чей сын сейчас стоит перед ним в одном полотенце, с мокрыми волосами и красными от пара глазами.

— Нам пора, — сказал Хёнджин, и его голос был твёрже, чем чувства, которые он прятал за этим спокойствием. — У каждого из нас есть роли, которые нужно играть.

— Я ненавижу эти роли, — Минхо подошёл, взял его лицо в ладони, посмотрел в глаза. — Я хочу, чтобы ты был осторожен.

— Я всегда осторожен.

— Нет, — Минхо покачал головой. — Ты пришёл на склад, чтобы спасти меня. Ты закрыл меня собой. Ты мог умереть, Хёнджин. Из-за меня.

— Не умер же, — Хёнджин накрыл его руки своими, прижал к щекам. — И не умру. Обещаю.

— Обещай, что будешь осторожен, — настаивал Минхо. — Ради меня. Ради… ради того, что у нас есть. Даже если это нельзя назвать.

— А как это можно назвать? — спросил Хёнджин, и в его глазах была та самая уязвимость, которую он никому не показывал.

— Не знаю, — честно ответил Минхо. — Но я не хочу это терять. Не сейчас. Не после того, как нашёл.

Хёнджин потянулся к нему, поцеловал — коротко, почти по-дружески, но в этом поцелуе было столько обещаний, что Минхо на секунду забыл, как дышать.

— Будь осторожен, — сказал Хёнджин, отстраняясь. — Твой отец… он опасен. Не только для меня. Для тебя тоже.

— Я знаю, — Минхо кивнул. — Я справлюсь.

— Если что-то случится, — Хёнджин взял его за руку, сжал пальцы, — ты знаешь, как меня найти.

— Знаю, — Минхо поднёс его руку к губам, поцеловал костяшки, чувствуя, как под его губами бьётся чужой пульс. — И ты знаешь, как найти меня.

Они оделись молча. Хёнджин — в свою чёрную рубашку, которая помнила вчерашнюю ночь, Минхо — в белую, которую придётся стирать от чужих следов. В прихожей, у двери, они остановились. Смотрели друг на друга, и каждый знал: когда они выйдут за эту дверь, они снова станут врагами. Сыновьями. Наследниками. Всеми теми ролями, которые навязала им жизнь.

— До встречи, Ли Минхо, — сказал Хёнджин, и в его голосе была усмешка, которая делала боль немного слаще.

— До встречи, Хван Хёнджин, — ответил Минхо, и вышел первым, чтобы не видеть, как закрывается дверь.

---

Квартира Минхо встретила его тишиной. Не той, которая была в номере отеля — тёплой, живой. А той, которая пахнет одиночеством и несделанными делами. Кошки спали на диване, свернувшись калачиком, и даже не пошевелились, когда он вошёл. Он бросил ключи на тумбочку, снял куртку, прошёл на кухню, налил воды. Пил, глядя в окно, где утро уже вступило в свои права, заливая город холодным, неласковым светом.

В груди всё ещё было тепло. Он прижимал это тепло к себе, как краденое сокровище, и боялся, что если выдохнет, оно исчезнет. Вчерашняя ночь — их ночь — была тем, что он не имел права иметь. Но имел. И это знание делало его одновременно самым богатым и самым бедным человеком на земле.

Он не успел даже переодеться, когда в дверь постучали. Коротко, требовательно. Минхо узнал этот стук — Бан Чан. Только он стучал так, будто дверь была виновата в том, что стоит между ним и тем, кто внутри.

— Открыто, — крикнул Минхо, не двигаясь с места.

Дверь открылась. Бан Чан вошёл, и с первой секунды Минхо понял, что что-то не так. Чан был напряжён, как струна, которую вот-вот перережут. Его лицо — обычно спокойное, непроницаемое — сейчас было бледным, скулы заострились, глаза блестели тем нездоровым блеском, который бывает у людей, не спавших всю ночь.

— Ты где был? — спросил он, и голос его был ровным, но в этой ровности чувствовалось напряжение, которое могло лопнуть в любую секунду.

— В квартире, — Минхо повернулся к нему, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Спал.

— Врёшь, — Бан Чан шагнул вперёд, и Минхо увидел, как дрожат его руки. — Я был здесь в час ночи. Тебя не было.

— Я гулял. Потом вернулся.

— В три часа ночи я снова пришёл. Тебя не было. В пять утра я стоял под дверью, Минхо. Ты не ночевал дома.

Минхо замолчал. Он смотрел на Бан Чана, и внутри него, там, где только что было тепло, начинал расползаться холод. Чан знал. Чан всегда всё знал. Он был рядом слишком долго, чтобы можно было врать.

— Это не твоё дело, где я был, — сказал Минхо, и в его голосе прозвучала сталь, которую он не хотел использовать, но не мог не использовать. — Я не отчитываюсь перед тобой.

— Не моё дело? — Бан Чан усмехнулся, но усмешка вышла страшной — кривой, надломленной, с нотками боли, которую он не мог скрыть. — Я всю ночь искал тебя. Я думал, что тебя убили. Я думал, что старый Ли наконец добрался до тебя. Я думал, что ты… — он запнулся, сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Чан, — Минхо сделал шаг вперёд, протянул руку, но Бан Чан отшатнулся, как от удара.

— Не трогай меня, — его голос сорвался. — Не трогай меня своими руками, которые только что… — он замолчал, не в силах закончить.

— Что ты хочешь услышать? — спросил Минхо, и его сердце заколотилось быстрее. — Что я был с ним? Что я провёл ночь с врагом? Что я… — он не договорил, потому что Бан Чан двинулся на него.

Не быстро, не агрессивно. Просто шаг, второй, третий, и вот они стоят друг напротив друга, разделённые теми несколькими сантиметрами, которые отделяют правду от лжи.

— Ты был с Хван Хёнджином, — сказал Бан Чан, и это было не вопросом. Это было утверждением, от которого у Минхо перехватило дыхание.

— Откуда ты…

— Я видел, как ты выходил из отеля, — Бан Чан смотрел на него, и в его глазах была такая боль, что Минхо захотелось отступить, спрятаться, исчезнуть. — Я следил за тобой, Минхо. Не по приказу. Потому что я волновался. Потому что ты не брал трубку. Потому что я… — он сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Потому что я не мог представить, что ты с ним.

— Чан, — Минхо попытался взять его за плечо, но Бан Чан схватил его за руку, сжал так сильно, что Минхо поморщился.

— Ты спишь с врагом, — прошипел он, и в его голосе была такая ярость, какой Минхо никогда не слышал. — Ты спишь с сыном человека, который разрушил жизнь твоему отцу. Который пришёл в этот город, чтобы убить тебя. А ты… ты позволяешь ему… ты…

— Чан, отпусти, — Минхо попытался вырваться, но Бан Чан был сильнее. Он всегда был сильнее. И сейчас эта сила, которая защищала Минхо столько лет, была направлена на него.

— Ты думаешь, я не знаю, что ты чувствуешь? — Бан Чан притянул его к себе, их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на него? Как ты таешь, когда он рядом? Как ты готов бросить всё — клан, отца, нас — ради него?

— Это не так, — выдохнул Минхо, но его голос был слабым, неуверенным.

— Не так? — Бан Чан усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Минхо почувствовал её кожей. — А как, Минхо? Скажи мне, как. Потому что я смотрю на тебя и вижу то, что чувствую сам. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту, с того самого момента, как тебя привели в этот дом, худого, злого, с глазами, которые видели слишком много для своего возраста.

Минхо замер. Внутри него, там, где был холод, что-то лопнуло, рассыпалось, открывая пустоту, которую он не хотел видеть.

— Чан, что ты… — начал он, но не закончил.

Бан Чан поцеловал его.

Это был не нежный поцелуй, не тот, который дарят любимым. Это был поцелуй отчаяния, ярости, боли, которая копилась годами и наконец нашла выход. Губы — жёсткие, требовательные, руки — сжимающие плечи, прижимающие к себе, не давая отстраниться. Минхо чувствовал его дыхание, его пульс, его сердце, которое колотилось где-то в горле, и не мог двинуться. Не мог оттолкнуть. Не мог ответить.

Когда Бан Чан отстранился, его глаза были красными, на ресницах блестела влага, которой он не позволял себе никогда.

— Вот так, — сказал он, и голос его был хриплым, сломленным. — Теперь ты знаешь. Теперь ты знаешь, почему я всегда был рядом. Почему я не уходил, когда мог. Почему я готов был убивать и умирать за тебя. Не потому, что ты мой глава. Не потому, что я твой друг. А потому, что я люблю тебя, Минхо. С того самого дня, когда ты посмотрел на меня и сказал: «Ты теперь мой».

Минхо стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на человека, который был рядом с ним десять лет. Который держал его, когда отец бил. Который учил его стрелять, драться, выживать. Который закрывал его собой в перестрелках. Который был единственным, кому он доверял. И он никогда не видел. Никогда не замечал. Никогда не позволял себе увидеть.

— Чан, — выдохнул он, и голос его был таким тихим, что Бан Чан едва расслышал. — Я не знал.

— Знал, — Бан Чан покачал головой, и его улыбка была страшной — кривой, надломленной, с каплями крови на губе, которую он разбил, когда целовал. — Ты знал, Минхо. Ты просто делал вид, что не знаешь. Потому что так было легче. Потому что я был удобен. Потому что ты мог пользоваться моей преданностью и не чувствовать себя виноватым.

— Это неправда, — Минхо шагнул к нему, но Бан Чан отступил.

— Не подходи, — сказал он, и его голос был ровным, но в этой ровности было что-то, от чего у Минхо сжалось сердце. — Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня с жалостью. Я не заслужил жалости.

— Чан, пожалуйста…

— Я хотел тебя, — Бан Чан смотрел на него, и в его глазах не было стыда. Была только та честность, которую он прятал годами. — Я хотел тебя каждую секунду. Каждую ночь, когда ты спал в соседней комнате. Каждый раз, когда ты улыбался мне. Каждый раз, когда ты называл меня по имени. Я хотел быть тем, кто будет рядом. Тем, кто защитит. Тем, кого ты выберешь.

— Чан…

— А ты выбрал его, — Бан Чан усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Ты выбрал врага. Того, кто пришёл тебя убить. Того, кто не знает тебя так, как знаю я. Того, кто сломает тебя, Минхо. И я… я ничего не могу с этим сделать.

Он развернулся, направился к выходу. Минхо рванулся за ним, схватил за руку.

— Чан, стой.

— Отпусти, — Бан Чан не оборачивался.

— Не отпущу, — Минхо сжал его руку, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс — быстрый, неровный, как у загнанного зверя. — Ты не уйдёшь так.

— А как я должен уйти? — Бан Чан резко развернулся, и Минхо увидел его лицо. На нём не было ничего — ни злости, ни боли, ни отчаяния. Только пустота. Такая же, какая была у Минхо на крыше, когда он хотел прыгнуть. — Я сказал тебе правду. Ты её услышал. Что ещё ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты остался, — сказал Минхо, и в его голосе была та же отчаянная честность, которую он слышал в словах Бан Чана минуту назад. — Не как… не как то, чего ты хочешь. А как друг. Как брат. Как человек, который был рядом, когда никого не было.

— Ты просишь меня остаться и смотреть, как ты разрушаешь себя ради него? — Бан Чан смотрел на него, и в его глазах снова зажглась боль.

— Я прошу тебя остаться, потому что без тебя я не справлюсь, — Минхо сжал его руку сильнее. — Потому что ты — единственный, кто всегда был честен со мной. Потому что я… я не могу потерять тебя, Чан. Не так.

Бан Чан смотрел на него долго. Так долго, что Минхо начал забывать, как дышать. Потом он выдохнул — тяжело, с надрывом, как выдыхают после долгого бега.

— Ты эгоист, Ли Минхо, — сказал он, и в его голосе не было злости. Была усталость. Такая глубокая, что, казалось, она въелась в кости. — Ты просишь меня остаться, зная, что я не могу уйти. Что я никогда не смогу уйти от тебя. Даже если это убивает меня.

— Я знаю, — Минхо отпустил его руку, сделал шаг назад. — И я… я не знаю, как это исправить. Я не знаю, как сделать так, чтобы тебе не было больно. Но я хочу, чтобы ты знал: ты — самое важное, что у меня есть. Не как мужчина. Как… как воздух. Как земля под ногами. Без тебя я бы давно сдох, Чан. Ты это знаешь.

Бан Чан молчал. Стоял, смотрел на Минхо, и в его глазах было что-то, что Минхо не мог прочитать — может, принятие, может, смирение, может, начало чего-то нового, что не имело названия.

— Я останусь, — сказал он наконец, и его голос был твёрдым, как сталь. — Не ради тебя. Ради себя. Потому что если я уйду сейчас, я не смогу вернуться. А без тебя, Минхо, я тоже давно бы сдох. Ты это знаешь.

Они стояли друг напротив друга, два человека, которые прошли через ад, чтобы оказаться здесь. И в этой тишине, в этом утре, которое принесло больше правды, чем они могли вынести, было что-то хрупкое, почти святое.

— Я не буду просить прощения, — сказал Минхо. — Потому что не за что просить. Я не выбирал, кого любить. Но я выбираю, с кем остаться. И я выбираю тебя, Чан. Как брата. Как друга. Как часть себя.

— Этого достаточно, — Бан Чан кивнул, и в его глазах наконец появилось что-то, похожее на покой. — Этого достаточно, Минхо.

Он повернулся, вышел, и дверь за ним закрылась тихо, без обычного хлопка. Минхо остался один. Он опустился на диван, прижал ладони к лицу, чувствуя, как дрожат руки. Кошки, проснувшись, подошли, потёрлись о его колени, замурлыкали, и этот звук — живой, тёплый — был единственным, что удерживало его на земле.

Он не знал, сколько просидел так. Минуту, десять, час. А когда поднял голову, в окне уже стоял день, холодный, серый, такой же, как и все дни в этом городе. Но внутри, там, где была пустота, теперь было что-то ещё. Боль. Понимание. И, может быть, надежда, что он не потерял того, кто был важнее всех.

Он взял телефон, посмотрел на экран. Ни одного сообщения от Хёнджина. Ни одного от Бан Чана. Только тишина, которая говорила больше, чем слова.

— Я справлюсь, — сказал он тихо, и кошки, услышав его голос, замурлыкали громче. — Я должен справиться.

Он не знал, что в это же утро, в доме на холме, Хёнджин стоял перед холстом, на котором было лицо Ко Ханы — девушки из парка, девушки с лицом его матери — и чувствовал, как мир рушится. Что его отец уже знает о ней. Что война, которую он пытался остановить, только начинается. И что он, возможно, потерял Минхо раньше, чем успел его найти.

А в баре на окраине, где Бан Чан и Чанбин вчера пили и плакали, сейчас было пусто. Только запах дешёвого виски и чужих слёз напоминал о том, что даже самые сильные люди имеют право на слабость. И что иногда, чтобы остаться сильным, нужно сначала разбиться.