Идеальный враг

«Она смотрит на меня глазами, которых не должно быть. И я думаю: может, судьба даёт второй шанс тем, кто слишком долго ждал. Или, может, это не шанс, а проклятие — но какая разница, когда ты уже ничего не боишься?»

---

Кабинет Ли Джэвона был залит светом настольной лампы — единственным источником в комнате, где шторы были задёрнуты плотнее, чем обычно. Старик сидел в своём кресле, положив перед собой конверт из плотной бумаги, который ему доставили час назад. Он не спешил его открывать. Сначала допил чай, который остыл и стал горьким, потом закурил сигарету, выпуская дым в потолок, где хрустальная люстра отражала жёлтый свет, разбивая его на тысячи мелких осколков.

Пальцы его дрожали, когда он разрывал конверт. Не от старости — от нетерпения. От того, что внутри, он знал, лежало то, что могло изменить всё. Фотографии. Доклады. Всё, что его люди собрали за последние дни о девушке, которая появилась в жизни его сына и исчезла так же внезапно, как возникла.

Он высыпал содержимое на стол. Снимки — чёрно-белые, сделанные с расстояния, через витрины, через толпу. Девушка в огромном свитере, с хвостом, из которого выбиваются пряди. Девушка, которая ест мороженое на перекрёстке. Девушка, которая танцует в парке под наушниками. Девушка, которая стоит у витрины с платьем, которое ей не по карману.

Ли Джэвон взял одну фотографию, поднёс к свету. Крупный план, сделанный, когда она выходила из бутика. Лицо — бледное, с тонкими бровями, с глазами, которые смотрели куда-то в сторону, не видя объектива. Но он видел. Он видел всё. Линию скул, изгиб губ, разрез глаз. Всё это было таким знакомым, таким родным, что у него перехватило дыхание.

— Соён, — прошептал он, и имя вырвалось из горла хрипом, который он не мог сдержать. — Это ты. Ты вернулась.

Он провёл пальцем по стеклу, по её лицу, и в этом жесте было столько тоски, сколько он не позволял себе тридцать лет. Тридцать лет он носил в себе эту женщину, как пулю, которая не убила, но сделала его калекой внутри. Тридцать лет он смотрел на её фотографию в нижнем ящике стола, ненавидя и любя одновременно. И вот теперь, когда он уже смирился, что до конца дней будет гнить в этой ненависти, судьба бросила ему её — живую, молодую, не знающую, чьё лицо носит.

Он отложил фотографию, взял следующую. Она сидит в кафе, пьёт кофе, смотрит в окно. Её руки обхватывают чашку, пальцы длинные, тонкие, без колец. Он вспомнил руки Соён — такие же. Они гладили его лицо один раз, когда он признался ей в любви. Один раз. А потом она выбрала другого.

— Дура, — прошептал он, и в этом слове было столько же нежности, сколько и ненависти. — Ты выбрала его, а он не уберёг тебя. Ты сгорела за год, а он жив, богат, у него есть сын. А я… у меня есть только твоя фотография и эта девушка, которая смотрит на меня с бумаги, как призрак.

Он разложил все фотографии перед собой, рассматривая каждую, как коллекционер, который нашёл сокровище. Она была не просто похожа. Она была копией. Те же глаза, тот же разрез, те же скулы. Даже то, как она держала голову, как сжимала пальцами ручку, как улыбалась — всем этим пахло Соён. Пахло той жизнью, которую он мог бы иметь, но упустил.

Он откинулся в кресле, закрыл глаза. В голове крутились мысли, одна безумнее другой. Он знал, что эта девушка — Ко Хана — не дочь Соён. Соён родила только одного ребёнка — Хёнджина. И это была не её дочь, не её кровь. Просто совпадение. Генетическая лотерея, которая подарила кому-то лицо, способное воскресить мёртвых. Или свести с ума живых.

— Какая ирония, — сказал он вслух, и голос его был сухим, как пепел. — Ты умерла, а твоё лицо живёт. Ходит по Сеулу, ест мороженое, танцует в парке. И даже не знает, что оно — мое проклятие.

Он закурил новую сигарету, сделал глубокую затяжку, чувствуя, как дым жжёт горло. Мысли текли медленно, как смола, оставляя липкие следы. Он думал о том, что если бы ему было сорок, тридцать, даже пятьдесят — он не задумывался бы. Он взял бы эту девушку, не спрашивая. Забрал, как забирал всё, что хотел. Но ему было за семьдесят. Колени скрипели, сердце барахлило, руки дрожали. Он был стариком, который доживал свои дни в роскоши и ненависти.

А потом мысль, которая пришла неожиданно, ударила под дых, заставила сердце пропустить удар: «А почему бы и нет?»

Он открыл глаза, посмотрел на фотографию, где Хана стояла у витрины, и её лицо было таким юным, таким чистым, таким… её.

— Если бы я был моложе, — сказал он, и в его голосе вдруг прорезалась та хищная нотка, которая делала его тем, кем он был, — я бы женился на тебе, не думая. Я бы сделал тебя своей королевой. Я бы дал тебе всё, чего не смогла получить Соён. Дом, деньги, власть. Ты бы ходила в шёлке, ела с золота, спала на пуху. Я бы смотрел на твоё лицо каждый день и не верил, что мне повезло.

Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой, старческой, но в ней было что-то, от чего стало жутко даже пустому кабинету.

— А может, — сказал он, и голос его стал тише, интимнее, — может, я и сейчас не так стар, чтобы жениться. В моём возрасте мужчины берут молодых жён. Это не новость. Это власть. Это право. Это… возможность смотреть на тебя каждый день, пока я не умру. И знать, что ты — моя. Что твоё лицо, которое она носила, теперь принадлежит мне.

Он взял фотографию, поднёс к губам, поцеловал стекло, оставив на нём влажный след. В этом поцелуе было всё — тоска по Соён, злоба на Хвана, жадность старика, который не хочет умирать, не получив того, чего хотел всю жизнь.

— Ты станешь моей женой, — сказал он фотографии, и в его голосе не было вопроса. Было решение. — Я не знаю, кто ты. Не знаю, почему у тебя это лицо. Но ты — мой второй шанс. И я не упущу его, как упустил её.

Он положил фотографию на стол, аккуратно, бережно, как реликвию. Потом взял телефон, набрал номер старшего охраны.

— Слушаю, господин, — голос в трубке был ровным, готовым к любому приказу.

— Ко Хана, — сказал Джэвон, и её имя прозвучало как приговор. — Девушка, за которой вы следили. Я хочу знать о ней всё. Где живёт, где работает, с кем встречается, что ест на завтрак. Я хочу знать каждый её шаг, каждую минуту её дня.

— Будет сделано, господин.

— И ещё, — Джэвон помолчал, чувствуя, как внутри разливается то странное, давно забытое тепло, которое он испытывал только один раз — когда увидел Соён впервые. — Подготовьте документы. Я собираюсь жениться.

На том конце повисла тишина. Охрана, привыкшая к любым приказам, на секунду потеряла дар речи.

— Господин? — переспросил голос, осторожно, боясь ошибиться.

— Ты не ослышался, — Джэвон усмехнулся, и в этой усмешке было что-то, от чего даже самый верный человек почувствовал холод. — Я женюсь на Ко Хане. Подготовьте всё, что нужно. Договор, подарки, дом. Она будет жить здесь, со мной. Как моя жена.

— Слушаюсь, господин, — голос в трубке был мёртвым, как у человека, который только что понял, что мир сошёл с ума.

Джэвон сбросил вызов, откинулся в кресле. Посмотрел на фотографию, на лицо, которое не давало ему покоя тридцать лет, и почувствовал, как внутри, там, где была только ненависть, распускается что-то, похожее на цветок. Ядовитый, опасный, но такой желанный.

— Ты думала, что ушла от меня, Соён, — сказал он, обращаясь к пустоте, к стенам, к той, чей призрак жил в этом доме три десятилетия. — Ты выбрала его, родила ему сына, умерла, оставив меня с пустотой. Но теперь я нашёл тебя. Не тебя, но твоё лицо. И я не отпущу его. Я не отпущу её. Даже если это убьёт меня. Даже если это убьёт всех, кто встанет на пути.

Он убрал фотографии в конверт, запер в ящик стола, рядом с той самой, старой, пожелтевшей, где Соён улыбалась ему в последний раз. Два лица — одно живое, одно мёртвое — лежали рядом, и в этом соседстве было что-то неестественное, почти кощунственное.

Джэвон поднялся, подошёл к окну, раздвинул шторы. Сеул лежал перед ним, серый, холодный, чужой. Город, который он завоевал, который принадлежал ему, как всё, что он хотел. Кроме неё. Кроме той, чьё лицо теперь носила девушка, которой он собирался сделать предложение.

— Ты не уйдёшь от меня, — прошептал он, глядя на огни, которые начинали зажигаться в сумерках. — На этот раз ты не уйдёшь.

Он не знал, что в этот момент, в маленькой студии над прачечной, Хана сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела на телефон, который молчал уже второй день. Не звонил Феликс — тот самый парень с веснушками, который спас её от машины. Не приходили сообщения. Только тишина, которая была громче любых слов. Она не знала, что за ней следят, что её лицо — это проклятие, а её жизнь — игрушка в руках старика, который сошёл с ума от любви и ненависти.

Она просто сидела, слушала, как капает вода в ванной, и думала о том, что, может быть, завтра будет хороший день. Может быть, она купит себе новое платье. Может быть, всё наладится.

А в доме на холме, в мастерской, где пахло маслом и графитом, Хёнджин смотрел на портрет, который не мог закончить. На нём была Хана. Но чем больше он рисовал, тем больше видел свою мать. И это убивало его, потому что он не знал, кого на самом деле ищет — живую девушку или её призрак.

— Кто ты? — спросил он у портрета, и ответа не было.

Только ветер за окном, далёкий гул города, и тишина, которая сгущалась, как кровь перед ударом.