Идеальный враг

«Он гладил мою руку и называл её именем другой. А я сидела и думала: если я сейчас закричу, никто не услышит. Потому что в этом доме крики — это музыка, а страх — это воздух».

---

Ночь в студии над прачечной всегда была тихой. Только капала вода в ванной, да холодильник гудел, как старый кот. Хана лежала на узкой кровати, смотрела в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры через неплотно задёрнутую штору. На тумбочке — телефон, который молчал после вечернего звонка Феликса. Она всё ещё не понимала, почему он так волнуется. Почему говорил: «Будь осторожна». Почему голос его дрожал.

Она закрыла глаза, решив, что завтра разберётся. Завтра. Это слово было её якорем.

Шорох за дверью она приняла за ветер. Старые дома — они всегда скрипят, стонут, жалуются на жизнь. Но когда дверь открылась не с той стороны, где ключ, а с той, где лом, Хана поняла, что это не ветер.

Она не успела вскочить. Тени ворвались в комнату — трое, в чёрном, лица скрыты масками. Один схватил её за руку, второй зажал рот, третий набросил на голову мешок. Она пыталась кричать, но в горле застрял только хрип. Пахло потом, кожей, чем-то сладким, приторным — и этот запах вдавился в память, как клеймо.

— Тише, — голос был низким, без интонаций. — Не дёргайся, девочка. Тебя никто не тронет, если будешь умной.

Её вытащили из дома, как куклу. Босиком, в старой футболке и мягких штанах, в которых она спала. Холодный асфальт обжёг пятки, потом — резиновый коврик в машине, хлопок двери, рёв мотора. Её везли куда-то, и она считала повороты, пытаясь запомнить дорогу, но страх съедал цифры, оставляя только пустоту.

Сколько они ехали — десять минут, час, вечность? Она не знала. Мешок не пропускал свет, только запахи — бензин, сигаретный дым, дорогой кожаный салон. Потом машина остановилась, её вытащили, повели по ступеням. Под ногами — камень, потом ковёр, такой мягкий, что ноги тонули в ворсе.

Мешок сняли.

Хана моргнула, привыкая к свету. Она стояла в огромной комнате — кабинет, с высокими потолками, с дубовыми стенами, с камином, в котором горел огонь. В кресле у камина сидел старик. Седая стрижка, глубокие морщины, глаза — острые, цепкие, как у ястреба, который нашёл добычу. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, от чего у Ханы подкосились ноги.

— Оставьте нас, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который привык, что ему подчиняются.

Охрана вышла. Дверь закрылась с глухим стуком.

Старик поднялся. Медленно, тяжело, опираясь на трость. Подошёл к ней, и Хана невольно отступила на шаг, но упёрлась спиной в дверь. Выхода не было.

— Не бойся, — сказал он, и его губы растянулись в улыбке. Улыбка была мягкой, почти ласковой, но от неё становилось холоднее, чем от февральского ветра. — Я не причиню тебе вреда, дитя.

— Кто вы? — голос Ханы дрожал, но она старалась держать спину ровно. — Зачем я здесь?

— Я Ли Джэвон, — сказал он, и это имя ударило её, как током. Ли Джэвон. Глава клана. Отец того самого Минхо, который чуть не сбил её на переходе. Человек, о котором она читала в досье, но никогда не думала, что увидит вживую. — А ты, Ко Хана, — он взял её за руку, и его пальцы — сухие, горячие, с жёсткой кожей — сжали её ладонь, — ты будешь моей женой.

Хана замерла. Сначала она подумала, что ослышалась. Что это шутка, страшный розыгрыш, галлюцинация от недосыпа. Но старик смотрел на неё с такой серьёзностью, что всё внутри оборвалось.

— Я… что? — выдохнула она.

— Моей женой, — повторил он, гладя её руку, поглаживая пальцы, будто она была кошкой. — Ты похожа на женщину, которую я любил всю жизнь. Похожа до дрожи, до боли, до безумия. Я думал, что потерял её навсегда. А потом увидел твоё лицо. И понял: судьба даёт мне второй шанс.

— Я не понимаю, — Хана попыталась вырвать руку, но он держал крепко, не больно, но настойчиво. — Я не та женщина. Я Ко Хана, репортёр, у меня работа, дом, я…

— Всё это будет, — перебил он, и его голос стал тише, интимнее. — Ты будешь жить здесь, в этом доме. У тебя будут слуги, машины, украшения. Ты не будешь нуждаться ни в чём. Я буду заботиться о тебе. Ласково, нежно, как умею.

— Я не хочу вашей заботы, — Хана почувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Я не хочу быть вашей женой. У меня есть своя жизнь.

— Была, — он отпустил её руку, и Хана отшатнулась, вжалась в дверь. — Теперь она закончилась. Ты здесь. И ты останешься здесь, пока я не решу иначе.

— Это похищение, — её голос сорвался на крик. — Это незаконно! Вы не имеете права!

— Я имею право на всё, — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько силы, что Хане захотелось упасть на колени и заплакать. Но она держалась. Держалась из последних сил. — В этом городе, в этой стране, в этой жизни я — закон. И ты, Ко Хана, отныне — моя невеста.

Он подошёл ближе, протянул руку, коснулся её щеки. Пальцы были тёплыми, почти нежными, но Хана чувствовала их, как ожог. Она зажмурилась, чтобы не видеть его глаз — мутных, старческих, в которых горело то, что она не могла назвать. Любовь? Безумие? Одержимость?

— Не плачь, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я не сделаю тебе больно. Я буду заботиться о тебе. Ты привыкнешь. Со временем.

Она открыла глаза. Смотрела на него, на его морщины, на его дрожащие руки, на его трость, на всё, что говорило о том, что он стар, очень стар, что ему осталось недолго. И внутри, где был страх, вдруг зажглась злость. Глухая, дикая, отчаянная.

— Я никогда к вам не привыкну, — сказала она, и голос её был твёрже, чем она чувствовала себя. — Вы для меня — чужой. Старый чужой человек, который украл меня из моего дома. Вы не мой жених. Вы мой тюремщик.

Лицо старика дрогнуло. На секунду в его глазах мелькнула боль — настоящая, живая, такая, которая бывает только у тех, кто слишком долго ждал и получил не то, что хотел. Но боль исчезла так же быстро, как появилась.

— Твоя смелость мне нравится, — сказал он. — Ты такая же, как она. Такая же упрямая. Такая же живая. — Он повернулся, пошёл к столу, взял бокал с вином, отпил. — Тебя отведут в комнату. Отдохни. Завтра поговорим.

— Я хочу домой, — Хана сжала кулаки. — Отпустите меня.

— Домой, — он усмехнулся. — Твой дом теперь здесь.

Он хлопнул в ладоши, и дверь открылась. Вошли двое охранников.

— Проводите госпожу в её комнату, — сказал Джэвон. — И чтобы никто не смел её трогать. Она — моя невеста.

— Слушаюсь, господин.

Хана не сопротивлялась. Плечи её опустились, глаза стали пустыми. Она позволила увести себя, прошла по длинному коридору, где пахло лаком и цветами, в комнату — огромную, с кроватью под балдахином, с зеркалами, с шёлковыми простынями. Дверь за ней закрылась. Щёлкнул замок.

Она опустилась на пол, обхватила колени руками, прижалась лбом к холодному дереву паркета. И заплакала. Тихо, без звука, чтобы не слышали те, кто стоял за дверью. Слёзы текли по щекам, капали на пол, и в каждой из них была её жизнь — та, которую у неё украли.

---

Минхо узнал об этом через два часа.

Звонок от Бан Чана разбудил его — он так и не лёг, сидел в кресле, смотрел на кошек, которые спали на диване, и думал о Хане, о Хёнджине, об отце, о том, как остановить этот безумный поезд, который нёсся под откос.

— Минхо, — голос Бан Чана был ровным, но в этой ровности чувствовалась тревога, которую он не мог скрыть. — Её взяли. Люди твоего отца. Она в главном доме.

Минхо вскочил. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.

— Жива?

— Да. Он приказал не трогать её. Говорит, она его невеста.

— Твою мать, — выдохнул Минхо. — Чан, собирай всех. Мы едем.

— Стой, — перебил Бан Чан. — Ты не можешь просто ворваться в дом отца. Это война. Внутри семьи. Ты готов к этому?

— Я готов к чему угодно, — сказал Минхо, и его голос был холодным, как лёд. — Только не к тому, чтобы он трахнул её под видом брачной ночи. Она не заслужила этого.

— Я понял, — Бан Чан помолчал. — Но сначала встреться с Хёнджином. Вы должны решить, что делать. Вдвоём.

— Зачем?

— Потому что она — не только твоя проблема, Минхо. Она — его прошлое. Её лицо — его мать. Он не бросит её.

Минхо сбросил звонок, набрал номер Хёнджина. Тот ответил после первого гудка.

— Знаю, — сказал Хёнджин, и голос его был напряжённым, как струна. — Мне уже доложили. Встречаемся в отеле. Через полчаса.

---

В номере «Шилла» они стояли друг напротив друга, и воздух между ними был плотным, как перед грозой. Хёнджин не сел, не предложил вина, не поцеловал. Он смотрел на Минхо, и в его глазах была та же ярость, что и у него.

— Её нужно вытащить, — сказал Хёнджин.

— Я знаю, — Минхо провёл рукой по лицу. — Но как? Мой дом — крепость. Охрана, сигнализация, камеры. Если мы ворвёмся силой, начнётся стрельба. Она может погибнуть.

— Не может, — Хёнджин покачал головой. — Твой отец не даст ей умереть. Он слишком хочет её. Она для него — священный грааль.

— Тогда что ты предлагаешь? Ждать, пока он на ней женится? — Минхо повысил голос. — Пока она родит ему детей? Пока он…

— Нет, — перебил Хёнджин. — Я предлагаю вывезти её в Италию. К моему отцу.

Минхо замер. Смотрел на Хёнджина, и в его глазах было недоверие.

— К твоему отцу? К Хван Тэёну? Тому, кто послал тебя убить меня? Ты хочешь отдать её ему?

— Я хочу отдать её под защиту, — Хёнджин говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась сталь. — Мой отец не тронет её. Он не такой, как твой. Он не станет насиловать девушку, которая похожа на его покойную жену. Он будет охранять её. Как память. Как реликвию. Как что-то, что нельзя потерять.

— А если он тоже захочет на ней жениться? — спросил Минхо, и в его голосе была горечь.

— Он не захочет, — Хёнджин покачал головой. — Он слишком стар для этого. И слишком… человечен. Он знает, что она — не моя мать. Он просто хочет сохранить её лицо. Чтобы оно не досталось твоему отцу.

Минхо молчал. Ходил по комнате, сжимая кулаки, чувствуя, как внутри всё кипит, как хочется разбить что-нибудь, закричать, убить. Но он держался. Потому что знал: Хёнджин прав.

— Если мы отправим её в Италию, — сказал он наконец, — твой отец не отдаст её обратно. Она станет заложницей. Как у моего, только в другом месте.

— Но живой, — Хёнджин подошёл к нему, взял за плечи. — Живой, Минхо. Не изнасилованной, не сломленной, не беременной от старика, который скоро умрёт. Просто… живой. А мы… мы что-нибудь придумаем. Потом.

— Когда? — Минхо смотрел на него, и в его глазах была такая боль, что Хёнджин не выдержал, прижал его к себе.

— Скоро, — прошептал он. — Я обещаю. Мы вытащим её. Но сначала нужно, чтобы она была в безопасности. А безопасность сейчас — это Италия.

Минхо стоял, уткнувшись лицом в плечо Хёнджина, и чувствовал, как дрожат его руки. Он не плакал — он давно разучился плакать. Но внутри, там, где была пустота, теперь разрасталась боль, такая огромная, что, казалось, она разорвёт его на части.

— Хорошо, — сказал он глухо. — В Италию. Но если твой отец хоть пальцем её тронет…

— Не тронет, — перебил Хёнджин. — Клянусь своей жизнью.

— Я буду держать тебя за слово, — Минхо отстранился, посмотрел ему в глаза. — И ещё. Мы должны сделать это до того, как он… до того, как начнётся первая брачная ночь. Потому что если он успеет, — голос его сорвался, — она никогда не будет прежней.

— Не успеет, — Хёнджин сжал его руку. — У нас есть время. Он старый, он готовится, он хочет, чтобы всё было красиво. Он не будет торопиться. Он хочет, чтобы она сама пришла к нему. Или хотя бы перестала бояться.

— Она никогда не перестанет бояться, — сказал Минхо. — И правильно сделает.

Они стояли в полумраке номера, два врага, которые стали союзниками ради спасения девушки с лицом, которое развязало войну. И в этом союзе было что-то хрупкое, почти святое.

— Как мы её вывезем? — спросил Минхо.

— Феликс, — ответил Хёнджин. — Он знает систему охраны твоего дома. Он сможет отключить камеры. Мои люди будут ждать у выхода. Мы выведем её через чёрный ход.

— А если твой отец узнает?

— Он узнает, — Хёнджин усмехнулся. — Но он будет молчать. Потому что если правда выйдет наружу, ему будет хуже, чем нам.

Минхо смотрел на него, и где-то внутри, там, где была только ненависть к семье Хванов, начало прорастать что-то другое. Уважение. Доверие. И, может быть, что-то большее, что не имело названия.

— Я сделаю это, — сказал Минхо. — Но если что-то пойдёт не так, я убью тебя.

— Договорились, — Хёнджин кивнул. — А если всё получится, ты купишь мне ужин.

— Дорогой, — усмехнулся Минхо, и в этой усмешке впервые за вечер мелькнуло что-то, похожее на надежду.

---

А в доме Ли Джэвона Хана сидела на огромной кровати, поджав ноги, и смотрела в окно, где занимался рассвет. Она не спала. Не могла. Каждый раз, когда закрывала глаза, видела лицо старика — его улыбку, его пальцы, которые гладили её руку. И её тошнило от этого прикосновения, от этого взгляда, от этого дома, который пах смертью и безумием.

Она не знала, что за неё уже начали бороться. Что двое мужчин, которые должны были быть врагами, объединились, чтобы спасти её. Что в Италии её ждал другой старик — не добрый, не мягкий, но тот, кто не даст её в обиду. Что её жизнь только начиналась. Или заканчивалась.

Она просто сидела и ждала. Ждала чуда. Или смерти. Что придёт первым.

За дверью стояла охрана. Внизу, в кабинете, Ли Джэвон пил виски и смотрел на её фотографию, улыбаясь. Он не знал, что его сын уже готовит побег. Не знал, что его невеста скоро исчезнет. Не знал, что война, которую он начал тридцать лет назад, войдёт в его дом и заберёт последнее, что у него было — надежду.

Он просто пил, смотрел на её лицо и думал: «Скоро ты будешь моей. Скоро».

А утро вставало над Сеулом, холодное, серое, как сталь. И никто не знал, что этот день станет последним днём старой жизни для всех них.