Идеальный враг

«Музыка — единственное место, где я могу кричать, не открывая рта».

---

Дом встретил Хёнджина тишиной. Такой плотной, что звон ключей, брошенных на консоль в прихожей, прозвучал как выстрел. Он снял бабочку, повесил пиджак на спинку стула, прошел в гостиную, не включая свет. Луна светила в окна, вычерчивая на полу серебряные прямоугольники, в которых плясали тени от деревьев.

Он не хотел спать. Знал, что даже если ляжет, будет лежать с открытыми глазами, прокручивая в голове крышу, ветер, руки, вцепившиеся в плечи, и глаза Минхо — пустые, а потом живые, а потом полные слез, которые он не хотел показывать.

Хёнджин подошел к стеллажу в углу гостиной. Перевезти коллекцию винилов из Милана было единственным, о чем он попросил отца, когда согласился на эту ссылку. Три коробки с пластинками, бережно упакованные, прибыли вместе с его личными вещами. Он провел пальцами по корешкам конвертов, не глядя выбирая то, что нужно.

Чайковский. «Времена года». Старая запись, потрескивающая на первых секундах, прежде чем музыка вступала в свои права.

Он опустил иглу, сел в кресло, вытянув ноги. Первые аккорды «У камелька» наполнили комнату, и Хёнджин закрыл глаза. Январь. Зима. Время, когда всё замирает, когда можно сидеть у огня и смотреть, как догорают поленья, не думая ни о чем.

Но он думал. Думал о том, как Минхо стоял на краю, как ветер трепал его волосы, как он смотрел вниз и улыбался — той страшной, пустой улыбкой человека, который всё решил. Хёнджин видел такие лица раньше. В Италии, в Неаполе, когда его люди приходили с докладами о должниках, которые выбрали пулю вместо позора. Но никогда раньше он не чувствовал желания схватить такого человека за плечи и держать, пока тот не передумает.

— Что ты делаешь со мной, Ли Минхо? — прошептал он в пустоту.

Игла перешла к следующей дорожке. Февраль. Масленица. Взрывная, почти дикая музыка, которая контрастировала с его состоянием. Хёнджин залпом допил виски, который налил, сам не заметив когда. Поставил пустой стакан на столик, провел ладонью по лицу.

Он поднялся, подошел к окну. Сеул спал — не по-настоящему, город никогда не спал по-настоящему, но в этом районе было тихо. Только редкие машины проезжали по шоссе, и где-то далеко лаяла собака. В отражении стекла он видел свое лицо — бледное, с провалившимися от бессонницы глазами, с тонкой полоской на губе, которая все еще саднила.

Он коснулся ее пальцами. Ранка была маленькой, но он чувствовал ее каждый раз, когда двигал губами. Напоминание. О поцелуе, которого не было. О столкновении, которое изменило всё.

Хёнджин отошел от окна, выключил проигрыватель. Тишина стала громче. Он поднялся на третий этаж, в мастерскую, включил лампу над мольбертом.

Портрет Ли Минхо смотрел на него с холста. Неоконченный, угольный, но уже живой. Глаза, которые он нарисовал по фотографиям, теперь казались ему неправильными. На фотографиях Минхо улыбался — той опасной, насмешливой улыбкой, которая была его маской. Но сегодня Хёнджин видел его настоящего. Без маски. Без улыбки. Просто человека, которому больно.

Он взял кусок угля, провел новую линию, меняя изгиб губ. Сделал их более жесткими, более усталыми. Потом стер, снова нарисовал. Не получалось.

Он отбросил уголь, отошел от мольберта, прислонился спиной к холодной стене. Мастерская пахла маслом, грунтом, графитовой пылью — запахами, которые всегда успокаивали его. Но не сегодня. Сегодня ничто не могло успокоить ту бурю, которая поднялась в его груди.

— Ты враг, — сказал он портрету. — Ты враг, и я должен тебя убить.

Портрет молчал. Глаза Минхо смотрели с холста, и в них не было страха. Была та же пустота, которую Хёнджин видел на крыше.

Он выключил свет, вышел из мастерской, закрыл дверь на ключ. В спальне разделся, бросил одежду на стул, рухнул на кровать. Простыни были холодными, пахли лавандой. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как бьется сердце. Слишком громко. Слишком быстро.

В конце концов, он заснул. И ему снился Минхо — живой, смеющийся, стоящий на краю крыши, но не прыгающий. Просто стоящий и смотрящий на звезды. А Хёнджин стоял рядом и держал его за руку, и это было единственное, что имело значение.

---

В то же время, в другом конце города, Минхо сидел на кухне своей квартиры и смотрел, как закипает вода в чайнике.

Он вернулся домой больше часа назад, но так и не разделся. Снял только галстук и пиджак, бросил их на диван в гостиной, прошел на кухню, включил свет. Холодильник гудел ровно, часы на стене показывали начало второго. Квартира была пустой, и эта пустота давила на плечи, как тонна бетона.

Чайник щелкнул, выключаясь. Минхо заварил зеленый чай с жасмином — любимый сорт, который он всегда держал в шкафчике. Поставил чашку на стол, сел, обхватил ладонями горячий фарфор. Пальцы все еще дрожали.

Он смотрел на свои руки и думал о том, что этот человек — Хван Хёну — держал его за плечи на крыше. Держал так, что не вырваться. И говорил странные вещи. Сначала — «я не хочу, чтобы ты сдавался». Потом — «потому что ты красивый». И это было настолько не вовремя, настолько нелепо, настолько неправильно, что Минхо не знал, смеяться ему или плакать. Он сделал и то, и другое.

Он отпил чай. Горячая жидкость обожгла горло, растеклась теплом по груди. На щеке все еще горел след от отцовской пощечины. Он не смотрел в зеркало, но знал, что там — синяк, который Феликс не сможет замаскировать завтра утром. И ему было плевать.

Он поставил чашку, прошел в гостиную. На диване спала его кошка — трехцветная Сохи, свернувшись калачиком на пледе. Минхо опустился рядом, осторожно провел рукой по ее спине. Она замурлыкала, не открывая глаз, и этот звук — тихий, ровный, живой — вернул его с того края, на котором он стоял несколько часов назад.

— Сохи, — прошептал он. — Я, кажется, встретил идиота.

Кошка мурлыкала громче, тыкаясь носом в его ладонь.

— Он сказал, что я красивый. На крыше. В тот момент, когда я собирался… — Минхо замолчал, не в силах произнести это слово. — Кто так делает? Кто приходит на крышу за незнакомцем, чтобы сказать ему, что он красивый?

Он откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза. Перед ними снова вставало лицо Хёнджина — освещенное луной, бледное, с острыми скулами и припухшей губой, на которой была ранка. Его ранка. Он оставил ее, когда упал. Когда их губы столкнулись.

— Идиот, — повторил Минхо, но в голосе не было злости. Было что-то другое. Теплое, опасное, то, что он не хотел признавать.

Он поднялся, прошел в ванную, открыл холодную воду, умылся. В зеркале на него смотрел чужой человек — с синяком на щеке, с разбитой губой, с глазами, в которых еще стояла влага. Минхо посмотрел на себя долгим взглядом, потом отвернулся, выключил воду.

Он не пошел спать. Вместо этого он прошел в комнату, которую никто, кроме него, не видел. Маленькое помещение, которое он переделал под танцевальную студию. Зеркала во всю стену, деревянный пол, стереосистема в углу.

Он снял рубашку, бросил на пол, остался в одних брюках. Включил музыку — тихо, чтобы не разбудить соседей. Что-то медленное, тягучее, с глубокими басами. Он закрыл глаза, поднял руки, начал двигаться.

Сначала медленно. Плечи, корпус, шаг. Потом быстрее, когда тело вспомнило, как это — быть свободным. Он танцевал один, в пустой комнате, под музыку, которая никем не слышалась, и каждое движение было выдохом, освобождением. Он выплескивал боль, гнев, страх, отчаяние — всё, что копилось внутри годами, что сегодня вырвалось наружу на крыше, под звездами.

Он танцевал, пока не упал на пол, мокрый от пота, сбивая дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Лежал на прохладном деревянном полу, смотрел в потолок и слушал, как затихает музыка.

— Хван Хёну, — прошептал он. — Кто ты, черт возьми?

Ответа не было. Только тишина и где-то далеко — гул города, который никогда не спит.

---

Утром Минхо проснулся на том же полу, с одеялом, которое кто-то накинул на него. Сохи сидела рядом, смотрела желтыми глазами, требовала завтрак.

— Ты меня укрыла? — спросил он у кошки. Она моргнула, соскочила с пола, направилась к миске.

Минхо поднялся, потянулся — все тело болело после вчерашнего. Щека распухла, губа зажила, но внутри было пусто. Или не пусто. Там, в этой пустоте, что-то шевелилось. Что-то, что он не мог назвать.

Он принял душ, переоделся, налил кофе. Телефон разрывался от сообщений — Бан Чан, Феликс, отец. Он открыл только сообщения Чана:

«Ты где? Отец в бешенстве. Что случилось вчера?»

Минхо набрал ответ: «Жив. Разберемся позже. Нужна встреча. По поводу арт-дилера из Милана».

Отправил. Поставил телефон на стол, отхлебнул кофе. Горький, черный, такой, каким он любил. Он смотрел в окно на просыпающийся город и думал о том, что сегодня ему предстоит сделать. Проверить Хван Хёну. Выяснить, кто он на самом деле. Потому что человек, который приходит на крышу за незнакомцем и говорит ему, что он красивый, не может быть простым торговцем картинами.

— Я узнаю, — сказал он себе. — Кто бы ты ни был, я узнаю.

Но в глубине души он надеялся, что не узнает ничего, что заставит его забыть этот взгляд на крыше.

---

А в доме на холме Хёнджин тоже не спал. Он сидел в мастерской, смотрел на портрет и чувствовал, как внутри него рушится что-то, что он строил годами.

Он взял кисть, макнул в черную краску и замазал лицо Минхо. Полностью. До последней черты.

Потом отбросил кисть, закрыл лицо руками и просидел так до рассвета, не в силах понять, что, черт возьми, с ним происходит.

«Я должен его убить», — думал он.

«Я должен его спасти», — отвечало что-то внутри.

И он не знал, какой голос был настоящим.