Идеальный враг

«Иногда, чтобы спасти врага, нужно сначала признать, что он — человек. А это самое трудное в войне».

---

Прием катился к своему логическому завершению. Оркестр играл что-то приторно-слащавое, официанты собирали пустые бокалы, и воздух в зале стал тяжелым от усталости и перегара. Минхо двигался сквозь толпу, как автомат: улыбка, кивок, рукопожатие, улыбка. Каждое движение давалось с трудом, каждое слово застревало в горле.

Отец ждал его в малом зале для переговоров, который примыкал к главному бальному. Минхо знал это, потому что видел, как старик Ли бросил ему взгляд через весь зал — короткий, острый, как лезвие. Этот взгляд не обещал ничего, кроме бури.

Он заставил себя идти медленно. Не потому, что боялся. Просто внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел, и каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Он знал, что будет. Знал, потому что это происходило уже сотню раз — может быть, не физически, но всегда морально. Сегодня отец решил перейти черту.

Дверь в малый зал была приоткрыта. Минхо толкнул её, вошел.

Ли Джэвон стоял у окна, спиной к двери. В руке — неизменная сигарета, дым тянулся к приоткрытой форточке. В комнате было тихо, только где-то далеко играла музыка и слышался приглушенный гул голосов.

— Закрой дверь, — сказал старик, не оборачиваясь.

Минхо закрыл. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

— Я смотрел на тебя сегодня, — голос Джэвона был ровным, спокойным, и это спокойствие было страшнее любого крика. — Ты улыбался, как кукла. Пожимал руки, как будто они были мокрыми тряпками. Ты даже не пытался скрыть отвращение.

— Я делал то, что вы просили, — ответил Минхо, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я был там. Я улыбался. Я знакомился.

— Ты знакомился? — отец резко развернулся. В его глазах горело что-то, от чего Минхо инстинктивно напрягся. — Ты пялился на этого урода из Милана, как баба на базаре. Ты устроил цирк на весь вечер, свалился на пол, как пьяный боров. А потом сбежал на балкон с каким-то мудаком, вместо того чтобы подойти к дочери председателя Чхве, которая ждала тебя целый час.

— Я не сбегал, я…

— Заткнись! — Джэвон шагнул вперед, и Минхо инстинктивно отступил на полшага. — Ты думаешь, я не видел? Ты думаешь, мне не доложили? Весь вечер ты ходил с таким видом, будто тебя тошнит от этих девушек. А стоило появиться какому-то херу с бабочкой, ты сразу ожил. Упал на него, как последняя шлюха.

— Это была случайность! — Минхо почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Я не специально, я…

— Случайность, — отец усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что у Минхо перехватило дыхание. — Ты думаешь, я не знаю, что у тебя в голове? Думаешь, я не слышал, как твои же люди шепчутся? «Минхо-хён не такой, как все», «Минхо-хён не смотрит на девчонок». Я закрывал на это глаза, потому что думал: пройдет. Молодость, бунт, все дела. Но тебе двадцать шесть, ты, блядь, наследник. Ты должен производить наследников. А ты ведешь себя как…

— Как кто? — Минхо повысил голос, чувствуя, как в груди разгорается глухая, дикая злость. — Закончите, раз уж начали.

Джэвон посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно затушил сигарету о подоконник, оставив черный след на белом пластике.

— Как гей, — сказал он, и это слово ударило сильнее пощечины. — Ты ведешь себя как гей, который бегает за каждым смазливым лицом, вместо того чтобы делать свою работу.

Минхо открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

Удар пришелся в левую щеку, открытой ладонью, но с такой силой, что голова дернулась в сторону, а во рту мгновенно стало солоно от крови. Минхо не удержал равновесие — ноги подкосились, он рухнул на колени, ударившись ладонями об пол. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли белые пятна.

Отец стоял над ним, тяжело дыша, его лицо было перекошено от ярости.

— Ты позоришь фамилию, — сказал он, и в его голосе не было ничего, кроме холодной, расчетливой жестокости. — Ты позоришь меня. Все эти люди смотрели на тебя и видели слабака, который не может даже постоять, когда нужно. А этот твой арт-дилер… если я узнаю, что ты с ним связался, я лично пристрелю вас обоих. Понял?

Минхо поднял голову. По щеке текла кровь — он прикусил внутреннюю сторону щеки, и теперь металлический привкус заполнял рот. Он смотрел на отца, и в его глазах не было страха. Была пустота. Такая глубокая, такая черная, что сам Джэвон на секунду отвел взгляд.

— Я сказал, понял? — повторил отец, и в его голосе прорезалась хрипотца.

— Понял, — голос Минхо был ровным, как натянутая струна. — Я все понял.

— Тогда вставай, вытри кровь и иди выбирать себе невесту. Сейчас. Не через час, не завтра. Прямо сейчас вернись в зал и подойди к дочери председателя Чхве. Извинись за свое свинское поведение и пригласи на ужин. Ты сделаешь это, или я вышвырну тебя из семьи, как безродного пса.

Минхо поднялся. Колени болели, ладони саднило, но он держал спину прямой. Он вытер уголок губ тыльной стороной ладони, посмотрел на кровь, потом на отца.

— Вы закончили? — спросил он.

— Выполняй, — бросил Джэвон и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Минхо вышел в коридор, не оглядываясь. Он закрыл за собой дверь и прислонился спиной к стене, прикрыв глаза. Дыхание сбивалось, в груди разрывалось что-то, что он пытался держать в узде годами. Щека горела, кровь медленно капала на белую рубашку, оставляя маленькие алые пятна.

Он не пошел в зал.

Вместо этого он повернул в противоположную сторону, к служебным лестницам. Он знал это здание — бывал здесь на десятках мероприятий. Знакомый путь, который вел наверх, к техническим этажам, к пожарной лестнице, к крыше.

Он шел быстро, почти бежал, на ходу расстегивая галстук. Узкая ткань душила, давила на горло, напоминая удавку. Он сорвал её, бросил на пол. Пиджак — следом. Рубашка липла к спине, пропитанная холодным потом.

На лестнице было темно и пусто. Ступеньки гулко отзывались на каждый шаг. Минхо поднимался все выше, чувствуя, как с каждым этажом воздух становится холоднее, а в груди — пустее.

Он вышел на крышу через техническую дверь, которую всегда забывали закрывать на замок. Ночной ветер ударил в лицо, растрепал волосы, заставил зажмуриться. Здесь было тихо. Только где-то далеко внизу шумел город, и звезды, редкие для Сеула, пробивались сквозь дымку.

Минхо подошел к краю, встал на бетонный бортик. Под ногами — пропасть, освещенная огнями. Двадцать этажей. Может, двадцать один. Достаточно, чтобы всё кончилось.

Он смотрел вниз, и в голове было пусто. Ни страха, ни сожаления, ни злости. Только странное, почти спокойное безразличие. Он думал о том, что отец, наверное, будет зол. Скандал, репутация, все дела. Потом наймут лучших адвокатов, чтобы замять, объявят несчастный случай. Через месяц все забудут.

Чанбин будет пить. Феликс, наверное, заплачет. Бан Чан… Бан Чан будет винить себя, потому что он всегда все берет на себя. Джисон сломается. Чонин испугается еще больше.

А этот арт-дилер из Милана, Хван Хёну, даже не заметит. Для него Минхо — просто случайный знакомый, с которым он столкнулся на приеме. Через неделю он забудет его имя.

Минхо усмехнулся. Горько, криво, и эта усмешка отозвалась болью в разбитой губе.

Он сделал шаг. Один шаг. Второй. Третий. Край был уже близко — бетонная полоса, за которой ничего нет, только пустота и огни.

— Я бы не советовал.

Голос сзади прозвучал так неожиданно, что Минхо дернулся, потерял равновесие и едва не рухнул вниз. Чьи-то руки схватили его за плечи, рванули назад, втащили на бетонную площадку, прижали к холодной стене вентиляционной шахты.

Он ударился спиной, выдохнул, открыл глаза.

Перед ним стоял Хван Хёну.

Тот самый. В безупречном костюме, с идеально завязанной бабочкой, только без пиджака — он остался где-то на лестнице, судя по тому, что на Хёнджине была только белая рубашка с закатанными рукавами и черные брюки. На лице — ни тени эмоций, только в глазах, в самой их глубине, плескалось что-то, что Минхо не мог разобрать.

— Как ты… — начал Минхо, но голос сел.

— Я видел, как ты вышел от отца, — сказал Хёнджин, и его голос был низким, спокойным, как будто они обсуждали погоду. — И решил проследить. Хорошо, что проследил.

— Проваливай, — Минхо попытался оттолкнуть его, но руки дрожали, и Хёнджин даже не шелохнулся. — Это не твое дело.

— Я сделал это своим делом, когда увидел, как ты идешь к краю, — Хёнджин не отпускал его плечи, держал крепко, почти больно. — Спускайся.

— Иди на хуй.

— Спускайся, Минхо.

Впервые он назвал его по имени. Без «господина», без дистанции. Просто — Минхо. И это имя, произнесенное этим голосом, прозвучало так, будто его обернули в теплую ткань.

Минхо смотрел на него, и где-то внутри, под слоем ледяной пустоты, что-то дрогнуло. Он не хотел, чтобы его спасали. Не хотел, чтобы кто-то видел его таким. Но Хёнджин стоял перед ним, и в его глазах не было жалости. Не было того мерзкого, липкого сочувствия, которое Минхо ненавидел больше всего. Было что-то другое. Понимание.

— Откуда ты знаешь, где меня искать? — спросил Минхо, и его голос прозвучал глухо. — Следил за мной?

— Я видел, как ты вышел. Твое лицо… — Хёнджин помолчал, подбирая слова. — Я знаю это выражение. Я смотрел на него в зеркале достаточно часто.

Минхо замер. Хёнджин стоял слишком близко, его пальцы все еще сжимали плечи, и тепло от них просачивалось сквозь тонкую ткань рубашки, пробиралось под кожу, туда, где все было мертво.

— Отпусти, — сказал Минхо, но в его голосе не было силы.

— Если я отпущу, ты снова полезешь к краю.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю, что такое, когда нет сил жить, — тихо ответил Хёнджин. — Когда все, что держало тебя на плаву, оказалось ложью. Когда единственный человек, который должен был защищать, уничтожает тебя словами. Или руками.

Минхо дернулся, но Хёнджин не отпустил. Наоборот, придвинулся еще ближе, и теперь их разделяло всего несколько сантиметров. Минхо чувствовал его дыхание — ровное, спокойное, чувствовал запах древесины и перца, который запомнил еще на балконе.

— Ты видел, — сказал Минхо, и это был не вопрос.

— Я вышел из малого зала, когда услышал крик, — Хёнджин говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Я видел, как он ударил тебя. Как ты упал. Я видел, как ты вышел, и понял, что ты не пойдешь в зал.

— И ты решил стать моим спасителем? — Минхо усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что у Хёнджина сжалось сердце. — С какой стати? Мы не друзья. Мы вообще никто друг другу.

— Я не знаю, — честно сказал Хёнджин. — Просто… не смог остаться в стороне.

Он наконец отпустил плечи Минхо, сделал шаг назад. Теперь они стояли друг напротив друга, разделенные метром бетонной площадки и пропастью, которая зияла где-то за спиной Минхо.

— Слушай, — сказал Хёнджин, и в его голосе впервые прозвучало что-то человеческое, не отрепетированное. — Я не знаю, что у тебя в голове. Не знаю, что сказал тебе отец, что заставило тебя прийти сюда. Но если ты думаешь, что твоя смерть что-то решит, ты ошибаешься.

— Ты ничего не знаешь, — Минхо отвернулся, посмотрел вниз, на огни, которые манили его. — Ты не знаешь, каково это — быть вещью. Экспонатом, которого выставляют напоказ, заставляют спариваться с нужной породой, производить потомство. Ты не знаешь, каково это — когда тебя называют… — он запнулся, не в силах повторить отцовские слова.

— Знаю, — тихо сказал Хёнджин.

Минхо резко обернулся.

— Что?

— Я знаю, каково это — когда тебя считают слабым за то, что ты не такой, как они. Когда твои желания, твои чувства — не имеют значения, потому что есть «долг», «семья», «честь». Я знаю, каково это — когда тебя бьют не только по лицу, но и по тому, что внутри, по самому твоему существу.

Он говорил ровно, без надрыва, но в его словах было что-то, от чего у Минхо перехватило дыхание.

— Откуда… — начал он.

— У меня тоже есть отец, — перебил Хёнджин. — Он тоже считает, что его слово — закон. И он тоже готов уничтожить меня, если я не буду соответствовать его ожиданиям.

Минхо смотрел на него, и в его глазах, наконец, появилось что-то живое. Не пустота, не безразличие. Боль. Такая знакомая, такая родная, что Хёнджин почувствовал, как у него самого сжимается горло.

— Зачем ты это говоришь? — спросил Минхо, и его голос дрогнул. — Зачем тебе это?

— Потому что, — Хёнджин сделал шаг вперед, сокращая расстояние, — если ты прыгнешь сейчас, ты не докажешь ничего. Ни ему, ни себе. Ты просто сдашься. А я… я не хочу, чтобы ты сдавался.

— Почему? — Минхо почти выкрикнул это слово, и в его голосе была такая отчаянная, дикая сила, что Хёнджин на секунду отшатнулся. — Почему тебе не насрать? Мы встретились два часа назад! Ты ничего обо мне не знаешь! Я мог быть кем угодно — убийцей, психом, последней мразью. А ты лезешь, спасаешь, говоришь… зачем?

Хёнджин молчал. Он смотрел на Минхо, на его разбитую губу, на след от пощечины, который уже начал синеть, на глаза, в которых стояли слезы, которые он отказывался проливать. И внутри него, там, где должен был быть лед, что-то трещало, ломалось, плавилось.

— Потому что ты красивый, — сказал он наконец, и голос его был хриплым, почти чужим. — Потому что, когда ты упал на меня в зале, я почувствовал, как твое сердце бьется, и понял, что оно бьется так же, как мое. Потому что на балконе ты сказал, что я опасен, и был прав. Но ты не знаешь, что самое опасное — это не я. Это то, что я чувствую, когда смотрю на тебя.

Минхо замер. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым. Ветер стих, и в тишине слышно было только их дыхание.

— Ты… — Минхо сглотнул, провел рукой по лицу, стирая кровь и пот. — Ты сейчас серьезно?

— Я никогда не шучу о таких вещах, — Хёнджин шагнул вперед, теперь они стояли вплотную. — Я не знаю, что это. Я не знаю, почему это происходит. Но я знаю, что если ты сейчас прыгнешь, я никогда себе этого не прощу. Потому что я не успел узнать, почему, когда я смотрю на тебя, у меня перестает работать голова.

Минхо смотрел на него, и в его глазах было что-то первобытное, дикое. Он протянул руку, коснулся пальцами лица Хёнджина — там, где на губе была ранка, которую он оставил несколько часов назад. Провел по ней, почувствовал тепло, кровь, живое тело под пальцами.

— Ты псих, — сказал он, и в его голосе дрожала усмешка. — Ты настоящий псих.

— Возможно, — согласился Хёнджин.

— Ты пришел сюда, на крышу, за человеком, которого видел два раза в жизни. Ты остановил его от… — Минхо запнулся, не в силах произнести это слово. — А потом сказал ему, что он тебе нравится. Это… это безумие.

— Знаю.

— Ты мог умереть. Если бы я не удержался, если бы шагнул дальше, я мог утащить тебя за собой.

— Не утащил бы. Я держал крепко.

Минхо рассмеялся. Смех вышел рваным, истеричным, он сотрясал все тело, и слезы, наконец, потекли по щекам — не от слабости, а от облегчения, от того, что напряжение, которое копилось годами, вдруг нашло выход.

Хёнджин стоял и смотрел, как Минхо смеется и плачет одновременно, как его плечи трясутся, как он сжимает пальцами его рубашку, чтобы не упасть. И он чувствовал, как внутри него, в той ледяной пустоте, которую он так долго лелеял, появляется что-то живое. Что-то, что не должно было появиться. Что-то, что разрушало все его планы, всю его миссию, все, ради чего он приехал в Сеул.

Но он ничего не мог с этим сделать.

— Спускайся, — сказал он, когда Минхо затих. — Пожалуйста.

Минхо посмотрел на него. На его лице все еще были следы слез, кровь на губе запеклась, синяк под глазом проступал все ярче. Но в глазах больше не было пустоты.

— Хорошо, — сказал он. — Спускаюсь.

Он сделал шаг от края, и Хёнджин вздохнул — глубоко, облегченно. Минхо прошел мимо него к выходу, но на пороге остановился.

— Хван Хёну, — позвал он, не оборачиваясь.

— Что?

— Спасибо.

Хёнджин не ответил. Он смотрел, как Минхо исчезает в дверном проеме, и чувствовал, как дрожат его собственные руки.

Он остался на крыше один, под холодными звездами, и пытался понять, что, черт возьми, с ним происходит.

— Ты идиот, — прошептал он себе под нос. — Ты самый большой идиот на свете.

Он подошел к краю, туда, где только что стоял Минхо, и посмотрел вниз. Огни Сеула мерцали, как тысячи маленьких смертей. Он думал о том, что его отец никогда не поймет. Что план, который казался таким простым и ясным, рассыпается в прах после двух часов знакомства с врагом.

Враг. Ли Минхо был врагом. Человеком, которого он должен был уничтожить. Вместо этого он стоял на краю крыши и уговаривал его жить.

— Что я делаю? — спросил он у пустоты, и ветер унес его слова в ночь.

Ответа не было. Только где-то внизу завыла сирена, и звезды, равнодушные, смотрели на него с высоты.

Хёнджин достал телефон, посмотрел на непрочитанные сообщения от отца. Три штуки. Он не стал открывать. Убрал телефон в карман, нашел на лестнице свой пиджак, надел его, поправил бабочку.

Он спустился вниз, вышел через черный ход, сел в машину, где его ждал водитель.

— Домой, господин? — спросил Тэсу.

— Да, — сказал Хёнджин. — Домой.

Он закрыл глаза и всю дорогу думал о том, как Минхо смотрел на него на крыше. О том, как его пальцы коснулись разбитой губы. О том, как он сказал «спасибо» — тихо, почти неслышно, но так, что это слово прожгло дыру в ледяной броне, которую Хёнджин строил годами.

«Я убью тебя», — думал он, и эти слова звучали все слабее, все фальшивее.

А в другой машине, ехавшей в противоположном направлении, Минхо сидел на заднем сиденье, сжимая в руке скомканный галстук, и смотрел на свои ладони. На них все еще было тепло чужого тела.

— Кто ты, Хван Хёну? — прошептал он в темноту.

Он знал, что это имя может быть ложью. Что этот человек мог быть послан его врагами. Что он должен был быть осторожным, должен был проверить каждое слово, каждое движение.

Но когда он закрывал глаза, он видел только его лицо в свете звезд и слышал только его голос, который сказал: «Я не хочу, чтобы ты сдавался».

И этого было достаточно, чтобы забыть обо всем на свете.