Идеальный враг

«Красота — это страшная сила. Она разрушает расстояния, стирает границы, заставляет забыть, кто твой враг, а кто — друг. И в этом её проклятие».

---

Бальный зал гудел, как потревоженный улей. Шёпот, смешки, взгляды, которые Минхо чувствовал спиной, даже когда отошёл к дальней стене. Он знал, что отец заметил. Знал, что вечер испорчен, что завтра ему предстоит долгий разговор, полный ледяного презрения и угроз. Но сейчас ему было плевать.

Всё, чего он хотел — это тишина. И холод. И чтобы кто-нибудь выскреб из головы ощущение чужих губ, чужих пальцев, вцепившихся в лацкан, и этих глаз. Карих, почти чёрных, с вертикальной вспышкой, когда они столкнулись. Глаз человека, который представился Хван Хёну.

— Минхо, — Бан Чан навис над плечом, голос тихий, но жёсткий. — Тебе лучше уйти. Я прикрою.

— Знаю, — Минхо отлепился от стены. — Где выход на улицу?

— Второй коридор налево, там комнаты для переговоров, у них есть балконы. Иди, я скажу остальным.

Минхо не стал ждать. Он двинулся сквозь толпу, ловя на себе любопытные взгляды, и думал только о том, чтобы не разбить чей-нибудь бокал по пути. Руки дрожали, в горле стоял комок, а где-то под рёбрами разливалось странное, незнакомое тепло, которое он никак не мог задавить.

Коридор оказался длинным, слабо освещённым, с рядами закрытых дверей. Он толкнул первую попавшуюся — пустая комната для переговоров, стол, стулья, огромное окно, выходящее на балкон. Минхо вышел на холодный каменный пол, вцепился в перила, вдохнул ночной воздух, пахнущий осенней листвой и дальним дымом.

Сердце колотилось где-то в горле. Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Но перед глазами всё равно стояло лицо. Острые скулы, идеальный разрез губ, и кровь — тонкая красная ниточка, которая потекла из прокушенной губы, когда они оторвались друг от друга.

— Идиот, — прошептал Минхо в темноту. — Ты просто идиот.

Он не знал, к кому это обращено — к себе или к тому незнакомцу, который возник на его пути, как чёрт из табакерки, чтобы сбить с ног и… и вот это вот всё.

— Не ожидал, что вы тоже предпочитаете свежий воздух.

Голос ударил со спины, и Минхо дёрнулся так, что чуть не перевалился через перила. Он резко обернулся.

Хван Хёну стоял в дверях балкона, одной рукой придерживая створку, и смотрел на него с лёгкой, едва заметной усмешкой. В тусклом свете, падающем из комнаты, его лицо казалось вырезанным из слоновой кости — слишком правильное, слишком гладкое, слишком безупречное. Только на нижней губе темнела крошечная ранка, запёкшаяся корочкой.

— Вы, — выдохнул Минхо, и голос прозвучал хрипло. — Как вы…

— Шёл мимо. Увидел знакомое лицо. — Хёнджин шагнул на балкон, прикрыл за собой дверь, и теперь они остались вдвоём в узком пространстве, отделённые от шумного зала только стеклом и шторами. — Не помешаю?

Минхо хотел сказать «да», хотел выставить этого человека вон, потому что его присутствие действовало на нервы, сбивало дыхание, заставляло сердце биться где-то в горле. Но вместо этого он покачал головой.

— Нет. Я… — он провёл рукой по лицу, стирая пот, которого не было. — Я должен извиниться. За то, что случилось. Я не смотрел, куда иду. Это было… глупо.

— Глупо, — согласился Хёнджин. Он подошёл к перилам, встал рядом, не слишком близко, но и не так далеко, как следовало бы двум незнакомцам на пустом балконе. — Но, знаете, из всех способов познакомиться с местным обществом, этот, пожалуй, самый… запоминающийся.

Минхо скривился.

— Вы смеётесь надо мной.

— Ни в коем случае. — В голосе Хёнджина не было насмешки, скорее — странная, почти профессиональная заинтересованность. — Просто констатирую факт. У меня до этого вечера не было причин запоминать лица. Теперь — есть.

Минхо повернул голову, чтобы посмотреть на него. И тут же пожалел об этом.

Хёнджин стоял вполоборота к нему, опираясь локтями на перила, и смотрел куда-то вниз, на огни города. Профиль — острый, почти античный, линия челюсти, скулы, длинные ресницы, которые отбрасывали тени на щёки. И губы. Чёрт бы побрал эти губы. Минхо уставился на ранку, и его собственные губы вдруг вспомнили, как это было — прижаться к ним, почувствовать чужое дыхание, вкус…

Он резко отвернулся, вцепился в перила так, что побелели костяшки.

— Мне жаль, что я поранил вас, — сказал он, глядя в темноту. — Это было не… это случайно.

— Я понял, — тихо ответил Хёнджин. — Не стоит извиняться. В конце концов, я тоже не стоял на месте.

На балконе повисла тишина. Минхо слышал своё дыхание, слышал, как где-то далеко внизу шуршат шинами машины, как ветер шевелит кроны деревьев. И слышал, как дышит этот человек рядом — ровно, спокойно, будто ничего не случилось. Будто они не лежали пять минут назад на полу в обнимку, будто губы Хёнджина не пахли кровью и вином, будто…

— Вы надолго в Сеуле? — спросил Минхо, чтобы заполнить тишину, чтобы не думать о том, что этот запах — древесный, с горьким перцем — въелся в память.

— На год. Может, больше. — Хёнджин повернулся к нему, и теперь они смотрели друг на друга в упор. — Работа. Арт-дилеру нужны новые рынки.

— Арт-дилер, — повторил Минхо, и в его голосе мелькнула тень прежней насмешки. — Редкая профессия для человека с таким… лицом.

— С каким лицом?

Минхо понял, что ляпнул лишнего. Слишком откровенно. Слишком… по-бабьи, что ли. Он дёрнул плечом, попытался уйти в привычный сарказм.

— С лицом человека, который не похож на торговца картинами. Вы больше похожи на… не знаю. На модель. Или на убийцу.

Последнее слово повисло в воздухе, и Минхо вдруг подумал, что зря его сказал. Но Хёнджин не дрогнул. Только бровь приподнялась на долю секунды, и губы — эти чёртовы губы — сложились в лёгкую, едва заметную улыбку.

— Модель, убийца, арт-дилер. Всё зависит от освещения, — спокойно ответил он. — А вы, господин Ли, похожи на человека, который сегодня не выспался.

Прямо. В лоб. Без намёков, без этикета. Минхо опешил, потом хмыкнул, потирая переносицу.

— Есть такое, — признался он. — Тяжёлая неделя.

— И тяжёлый вечер, — добавил Хёнджин. — Я заметил, как ваш отец водил вас от столика к столику. Смотрины невест — дело утомительное.

Минхо усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Вы наблюдательны.

— Я профессионал. Моя работа — замечать детали.

— И что вы заметили? — Минхо повернулся к нему, вдруг почувствовав азарт, желание задеть этого ледяного человека, вывести его из равновесия. — Кроме того, что я не выспался и не хочу жениться?

Хёнджин выдержал его взгляд. В темноте его глаза казались почти чёрными, непроницаемыми, как стекло.

— Я заметил, — сказал он медленно, — что вы улыбаетесь не тем людям. Что вы ищете выход, даже когда стоите на месте. И что у вас очень красивые руки.

Минхо замер.

— Что?

— Руки, — повторил Хёнджин, и его голос стал тише, словно они говорили о чём-то, что не предназначено для чужих ушей. — Длинные пальцы, правильная форма. Художник оценил бы. Вы танцуете?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Минхо потерял дар речи на секунду.

— С чего вы… — начал он, но Хёнджин перебил.

— Вам говорят об этом часто? У танцоров особая пластика. Вы двигаетесь так, будто всегда знаете, куда поставить ногу. Даже когда падаете.

— Это комплимент? — Минхо не знал, смеяться ему или злиться. Голос сел, в горле пересохло.

— Констатация факта, — ровно ответил Хёнджин. — Как и то, что вы очень красивы. Наверное, об этом вам говорят ещё чаще.

Минхо открыл рот, чтобы что-то сказать — съязвить, отшутиться, послать этого наглеца куда подальше. Но слова застряли в горле, потому что он вдруг осознал, что смотрит на Хёнджина и не может оторваться.

При свете, льющимся из комнаты, тот казался неестественно прекрасным. Не той красивостью, что бывает на фотографиях в журналах, а чем-то более древним, более опасным. Как статуя, за которой охотятся коллекционеры, не зная, что она проклята. Каждая линия его лица была выверена, словно он сам был произведением искусства, которое рассматривают под увеличительным стеклом.

И Минхо вдруг понял, что это неправильно. Что он не должен замечать этого. Что враг (а он враг, потому что любой чужак в их мире — враг) не может быть таким. Не может заставлять сердце биться быстрее, а пальцы — сжимать перила, чтобы не потянуться к этому лицу, чтобы не коснуться этой прокушенной губы, чтобы не проверить, такая ли кожа на ощупь, какой кажется — гладкой, холодной, как мрамор.

— Вы тактичный человек, господин Хван, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала хриплая, почти злая нотка. — Обычно люди не говорят такое в лицо.

— Обычно люди врут, — Хёнджин пожал плечами, и этот жест — спокойный, расслабленный — контрастировал с напряжением, которое Минхо чувствовал в себе. — Я не вижу смысла. Вы спросили, что я заметил. Я ответил.

— А если я скажу, что вы тоже… — Минхо осекся, поняв, куда заходит. — Забудьте. Это всё алкоголь. Я сегодня много пил.

— Я заметил, — с лёгкой усмешкой сказал Хёнджин.

Минхо хотел огрызнуться, но вместо этого рассмеялся. Коротко, отрывисто, почти истерично. Он оттолкнулся от перил, прошёлся по балкону туда-обратно, засунув руки в карманы.

— Слушайте, Хван Хёну, — сказал он, останавливаясь напротив. — Я не знаю, кто вы, откуда вы и зачем вы здесь. Но вы… вы странный. Странный и опасный.

— Опасный? — бровь Хёнджина снова поползла вверх.

— Да. Потому что вы говорите то, что думаете. В нашем мире так не делают. Или вы идиот, или вы настолько уверены в себе, что вам плевать. — Минхо прищурился. — Я ещё не решил, что хуже.

Хёнджин смотрел на него долго, изучающе. В его взгляде не было угрозы, но было что-то, что заставило Минхо замереть на месте, как кролика перед удавом.

— Может быть, я просто не вижу смысла в играх, — тихо сказал Хёнджин. — Вы мне нравитесь, Ли Минхо. Ваше лицо, ваши руки, ваша усталая улыбка. Вам не идёт роль послушного сына. И вам не идут эти… смотрины. Вы похожи на человека, который хочет сбежать, но не знает, как.

Минхо сглотнул. Воздух на балконе стал тяжёлым, почти неподвижным. Каждое слово Хёнджина ложилось на кожу, как ожог.

— Вы слишком много обо мне знаете для первого знакомства, — сказал он, и его голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

— Я умею читать людей. Это часть моей работы.

— Ваша работа — продавать картины, — напомнил Минхо, и в его голосе прорезалась сталь.

— Художники тоже изучают людей, — спокойно ответил Хёнджин. — Чтобы писать портреты, нужно понимать, что скрывается под кожей.

— И что же скрывается под моей кожей? — Минхо сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Теперь их разделяло меньше вытянутой руки. Он смотрел в глаза Хёнджина, и ему казалось, что если он посмотрит достаточно долго, то сможет увидеть там ответы на все вопросы, которые не решался задать.

Хёнджин не отступил. Он смотрел в ответ, и его лицо было неподвижным, как маска.

— Злость, — сказал он. — И усталость. И страх, который вы прячете за улыбкой. И… одиночество. Очень глубокое одиночество.

Минхо почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Он хотел ударить этого человека — за то, что он слишком близко, за то, что видит то, что никто не должен видеть, за то, что его слова попадают в цель, как пули. Но вместо этого он просто стоял и смотрел, чувствуя, как под рёбрами разливается странное, почти болезненное тепло.

— Вы опасны, — повторил он, и в этот раз в его голосе не было насмешки. Только признание. — Вы видите то, чего никто не замечает. Это… это редкий дар.

— Или проклятие, — Хёнджин едва заметно улыбнулся, и Минхо поймал себя на мысли, что хочет стереть эту улыбку. Или, может быть, коснуться её. — Смотря с какой стороны посмотреть.

За стеклом, в коридоре, послышались голоса. Кто-то искал Минхо — голос Бан Чана, резкий, обеспокоенный. Минхо вздрогнул, отступил на шаг, разрывая зрительный контакт.

— Мне пора, — сказал он, и его голос прозвучал глухо. — Спасибо за… разговор.

— Вам спасибо, — Хёнджин кивнул, и в его движении было что-то старомодное, почти церемонное. — Было интересно.

Минхо уже взялся за ручку двери, когда голос Хёнджина остановил его:

— Господин Ли.

Он обернулся. Хёнджин стоял на балконе, подсвеченный лунным светом, и выглядел как фигура, сошедшая с полотна старого мастера — тёмные тона, резкие тени, холодный блеск в глазах.

— Будьте осторожнее, — сказал Хёнджин. — Не все, кто смотрит на вас сегодня вечером, желают вам добра. И не все, кто падает рядом с вами, делают это случайно.

Минхо замер. В словах Хёнджина слышалось что-то, что заставило его внутренние тревоги вскинуться, как потревоженные змеи.

— Это угроза? — спросил он, и его голос стал ниже, опаснее.

— Это совет, — Хёнджин покачал головой. — От человека, который знает, что такое враги. У вас их много, Ли Минхо. Больше, чем вы думаете.

— Откуда вы знаете? — Минхо сжал ручку двери, готовясь к любому ответу.

— Я же сказал: я умею читать людей. — Хёнджин сделал шаг назад, в тень, и его лицо стало неразличимым. — Спокойной ночи, господин Ли.

Минхо хотел сказать что-то ещё, спросить, потребовать, приказать, но голос Бан Чана прозвучал уже с другой стороны двери, и он дёрнул ручку, выходя в коридор.

— Ты где был? — Чан схватил его за плечо, встряхнул. — Отец в ярости, ищет тебя. Пошли.

Минхо позволил увести себя, но на пороге обернулся. Балкон был пуст. Только лунный свет заливал каменные плиты, и в воздухе всё ещё витал слабый запах — древесный, с нотками чёрного перца.

— Кто он? — спросил Минхо, когда они уже шли по коридору.

— Кто?

— Хван Хёну. Арт-дилер из Милана. Проверь его, — голос Минхо был глухим, почти безразличным, но Бан Чан, знавший его слишком долго, услышал то, что скрывалось под маской.

— Уже проверяю, — тихо ответил он. — Минхо, что случилось на балконе?

— Ничего. — Минхо поправил галстук, одёрнул пиджак, возвращая себе привычную маску. — Просто разговор.

— Он что-то сказал?

— Он сказал, что у меня красивые руки, — усмехнулся Минхо, но в глазах его не было веселья. — И что я одинок. И что мне не идёт быть послушным сыном.

Бан Чан резко остановился, схватил Минхо за локоть.

— Кто он, мать твою?

— Я хочу знать то же самое, — Минхо высвободил руку, пошёл дальше. — Проверь его. Всё. Каждую деталь. Если он из Милана, значит, он из мира Хвана. А если он из мира Хвана, значит, он здесь не просто так.

— Ты думаешь, он итальянец? — Чан ускорил шаг, догоняя.

— Я думаю, — Минхо остановился перед дверью в бальный зал, сделал глубокий вдох, — что человек с таким лицом и такими глазами не может быть простым торговцем картинами. И ещё я думаю, что он знает обо мне больше, чем говорит. А значит, он либо дурак, либо убийца. И я склоняюсь ко второму.

Он толкнул дверь, и шум зала накрыл их с головой. Смех, музыка, звон бокалов — и взгляд отца, который нашёл его сразу, как луч прожектора.

Минхо улыбнулся — своей опасной, лёгкой улыбкой, и пошёл навстречу, чувствуя на губах привкус чужой крови, а где-то под рёбрами — странное, пульсирующее тепло, которое он никак не мог затушить.

---

На балконе, куда Минхо больше не вернулся, Хёнджин стоял в тени, прижавшись спиной к холодной стене, и пытался унять дрожь.

Он не врал. Ли Минхо был красив. Не той стандартной красивостью, которую привык оценивать Хёнджин в своих моделях и картинах. А чем-то живым, неправильным, почти болезненным. Усталые глаза, бледная кожа, губы, которые кривились в насмешку, но в глубине держали столько боли, что у Хёнджина перехватывало дыхание.

— Чёрт, — прошептал он в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Он сжал кулаки, вдавил ногти в ладони, чтобы боль перекрыла это липкое, опасное чувство, которое разливалось по венам, отравляя рассудок. Он должен был ненавидеть этого человека. Должен был видеть в нём только цель, только препятствие на пути к свободе. Вместо этого он стоял на балконе и думал о том, как падал свет на лицо Минхо, когда тот смеялся — тем смехом, который был похож на кашель, на попытку выплюнуть что-то, что застряло в горле.

Он достал телефон, набрал сообщение отцу: «Цель обнаружена. Начинаю работу».

Пальцы дрожали, когда он нажимал «отправить».

Хёнджин посмотрел на свою руку — ту самую, которой держался за перила, когда Минхо стоял рядом, на расстоянии дыхания. Он поднёс её к лицу, вдохнул. Запах остался. Горький перец, виски и что-то ещё — тёплое, живое, что не имело названия.

— Я убью тебя, — сказал он тихо, глядя на звёзды, которые прятались за облаками. — Я убью тебя, Ли Минхо. Или… или я умру сам. Третьего не дано.

Он вышел с балкона, прошёл через пустую комнату, коридор, и влился в толпу, снова становясь Хван Хёну — вежливым, холодным, незначительным. Но где-то глубоко внутри, под слоями льда и стали, шевелилось что-то, чему не было места в планах его отца. Что-то, что он поклялся уничтожить, прежде чем оно уничтожит его.

Он не знал, что в эту же минуту, на другом конце зала, Минхо подносил к губам бокал с шампанским и думал о том же. О странном арт-дилере с кровью на губе, который смотрел на него так, будто видел насквозь. И о том, что этот взгляд — самый опасный из всего, что случалось с ним за последние годы.

В эту ночь двое врагов разошлись, унося с собой память о прикосновении, которое не должно было случиться. И оба знали, что это только начало.