Идеальный враг

«Я улыбаюсь, и это самая настоящая ложь. Но я буду улыбаться до тех пор, пока это не станет правдой».
Сьюзен Коллинз, «Голодные игры»

---

Вечером того же дня, когда Хёнджин впервые переступил порог нового дома, дождь наконец прекратился. Влажный воздух, напоённый хвоей и сырой землёй, затянул в окна тишину, которая казалась почти осязаемой. Он спустился вниз к ужину, потому что тело требовало еды, а разум — хоть какой-то структуры.

Повар, молчаливый мужчина с цепкими руками, накрыл в малой столовой. Стол был сервирован на одного: белая льняная скатерть, тяжёлые столовые приборы, бокал для воды и бокал для красного вина. На тарелке дымился ризотто с белыми грибами и пармезаном — кусочек Италии, перенесённый в корейский особняк. Хёнджин сел, развернул салфетку, съел всё без остатка, механически пережёвывая, почти не чувствуя вкуса. Рядом стояла тарелка с хлебом, который он не тронул.

После ужина он прошёл в гостиную, где на журнальном столике из тёмного дерева уже лежала книга. Он попросил управляющего найти что-нибудь для чтения на вечер, и тот, видимо, порылся в небольшой библиотеке, оставленной предыдущими арендаторами. Тонкая, потрёпанная книга в мягкой обложке. «Голодные игры». Сьюзен Коллинз. Хёнджин взял её, подошёл к камину, щёлкнул зажигалкой — пламя лизнуло сухие поленья, ожило, загудело.

Он читал, сидя в глубоком кожаном кресле, вытянув ноги к огню. Текст не был сложным, но цеплял чем-то болезненным. Девочка, которая улыбается, хотя внутри умирает от страха. Которая притворяется влюблённой, чтобы выжить. Которая знает: в этой игре нет правил, есть только одна цель — остаться в живых.

— «Я улыбаюсь, и это самая настоящая ложь, — прошептал он вслух, пробуя слова на вкус. — Но я буду улыбаться до тех пор, пока это не станет правдой».

Он закрыл книгу, положил на подлокотник, уставился в огонь. Пламя плясало, пожирало сухую древесину, и в его отсветах лицо Хёнджина казалось вырезанным из воска — жёстким, неподвижным, почти мёртвым. Он думал о том, что через два дня ему предстоит та же игра. Улыбаться. Пожимать руки. Смотреть в глаза людям, которые могут разрушить его легенду одним телефонным звонком. И среди них — Ли Минхо. Человек, ради которого его сюда отправили. Человек, которого он должен уничтожить.

Он поднялся, погасил камин, поднялся наверх. В спальне было темно и прохладно. Он разделся, повесил одежду в гардеробную, принял душ — долгий, почти горячий, до красноты на коже. Лёг в кровать, уставился в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры через неплотно задёрнутые шторы.

Сон не шёл. Мысли крутились, как белки в колесе: лицо Ли Минхо, нарисованное углём на холсте; голос отца, произносящий «свобода»; запах формалина, смешанный с сигарным дымом; холодное кольцо на пальце, которое он так и не снял. Хёнджин закрыл глаза, заставил себя дышать ровно, медленно. Вдох. Выдох. Мысли распадались, как дым, пока сознание не провалилось в тяжёлую, без снов, темноту.

---

Три дня прошли, как вода сквозь пальцы.

Хёнджин почти не выходил из дома. Только короткие вылазки с водителем — в порт, на склад, где он встречался с местными людьми отца, проверял, как идут дела, говорил мало, слушал больше. Его новое имя — Хван Хёну — уже не резало слух, а скорее, как новая обувь, начинало натирать только в одном месте, но терпимо.

В день мероприятия он проснулся рано, хотя лёг под утро. Встал, раздвинул шторы. Сеул лежал внизу, окутанный утренним туманом, который медленно таял под лучами бледного солнца. День обещал быть ясным.

Он вызвал управляющего ровно в десять.

— Костюм, — сказал Хёнджин, даже не спрашивая. — Тот, что прислали из Милана.

Ким Джонсу кивнул, исчез, и через десять минут в гардеробной уже висел чёрный костюм-тройка из тонкой шерсти, с лёгким сапфировым отливом, который был заметен только при определённом освещении. Рубашка — белоснежная, батист, с запонками из белого золота. И бабочка. Не галстук, не шейный платок — именно бабочка, чёрная, шёлковая, идеальной формы. Хёнджин ненавидел бабочки. Считал их слишком театральными, слишком «смотри на меня». Но сегодня роль требовала именно этого. Арт-дилер из Милана должен быть немного старомодным, немного эксцентричным, но безупречным.

Он одевался медленно, с той тщательностью, с какой обычно готовился к важным сделкам. Каждая деталь: часы на запястье — те самые, с гравировкой «H.H.»; носовой платок в нагрудном кармане, сложенный ровно на два миллиметра выше края; обувь — чёрные оксфорды, начищенные до зеркального блеска. Последний штрих — парфюм. Тот, что он всегда носил в Милане. Древесный, с едва уловимым запахом кожи и чёрного перца. Запах уверенности.

Он посмотрел на себя в зеркало во весь рост. Хван Хёну смотрел на него с той же холодной отстранённостью, что и три дня назад, но теперь в его глазах было что-то ещё. Ожидание. Или, может быть, предвкушение.

— Выходим через час, — сказал он своему отражению.

Приглашение — бумажная карточка с золотым тиснением — лежала на консольном столике в холле. Он взял её, проверил, что не забыл, и вышел на крыльцо, где уже ждал внедорожник. Тэсу открыл дверь, привычно окинул взглядом периметр.

— В отель «Шилла», господин?

— Да.

Машина бесшумно выехала за ворота, и Хёнджин откинулся на спинку сиденья, глядя, как уплывают назад аккуратные особняки, сменяясь деловыми кварталами, а те — шумными центральными улицами. Сегодня Сеул казался другим. Праздничным, что ли. Или просто Хёнджин смотрел на него другими глазами.

---

В то же утро, но на другом конце города, в квартире, которая больше походила на оружейный склад с элементами дизайнерского ремонта, царил хаос.

Ли Минхо сидел на краю кровати, опустив голову, и смотрел в пол. Он был босиком, в одних серых брюках, рубашка валялась на спинке стула, галстук — на полу. Волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли синие круги, на скуле алел свежий синяк — откуда, он не помнил. Вчерашняя ночь была долгой, мутной и полной виски, который сейчас, кажется, прокис в каждой клетке его тела.

— Ты идиот, — беззлобно, но твёрдо сказал Феликс, открывая шторы. Свет ударил в глаза, Минхо зажмурился, выругался сквозь зубы. — Ты знаешь, что ты идиот?

— Знаю, — прохрипел Минхо, проводя рукой по лицу. — Заткнись.

— Нет, я не заткнусь. — Феликс подошёл, встал перед ним, скрестив руки на груди. На нём был уже готовый костюм — серый, идеально сидящий, но он приехал за час до выезда, чтобы привести в порядок этого. — Тебе через два часа быть на приёме. Твой отец, если увидит тебя в таком виде, прибьёт на месте. И я не буду его останавливать.

— Спасибо за поддержку, — Минхо попытался усмехнуться, но вышло криво.

Из ванной выскочил Джисон, держа в одной руке полотенце, в другой — пузырёк с аспирином. Он говорил быстро, почти неразборчиво, как всегда, когда нервничал:

— Я принёс, пей, это шипучий, быстрее поможет. Ты вчера выпил литра три, если не больше. Чанбин звонил, спрашивал, не убить ли тебя сразу, чтобы не мучился. Я сказал, что подумаем. Феликс, у него под глазом синяк, чем замазывать будем?

— Тоник и тональный, — Феликс уже раскладывал на столике какие-то баночки, которые он притащил в своей косметичке. — Садись ровно, Минхо.

— Я не буду красить рожу, — Минхо дёрнулся, но рука Феликса легла на плечо с неожиданной силой.

— Будешь. Или ты хочешь, чтобы старик Ли при всех спросил, где ты морду набил? Садись, я сказал.

Минхо сел. Джисон сунул ему в руку стакан с шипучкой, он выпил, поморщился. Пальцы дрожали. В голове гудело, в висках стучало, а в груди сидела глухая, тупая злость на самого себя. Он напился, потому что не хотел думать о сегодняшнем вечере. Потому что мысль о том, что ему придётся улыбаться девушкам, выбирать себе невесту, как скотину на ярмарке, вызывала тошноту. Он напился, чтобы провалиться в беспамятство, и, кажется, где-то по пути ещё и ввязался в драку с собственной охраной, судя по сбитым костяшкам.

Феликс работал молча. Холодный тоник на коже, аккуратные движения пальцев, которые скрывали синяк, выравнивали тон, убирали красноту с белков глаз. Джисон тем временем притащил из кухни крепкий кофе, сунул в руки, заставил выпить. Минхо покорно пил, чувствуя, как понемногу возвращается способность соображать.

— Душ, — скомандовал Феликс, закончив с лицом. — Горячий, потом холодный. Я подготовил одежду.

Минхо встал, пошатнулся, опёрся о стену. В ванной он стоял под водой долго, сжимая кулаки, вдавливая ногти в ладони. Вода была обжигающей, потом ледяной, и боль отрезвляла лучше любого кофе. Он вышел, вытерся, натянул свежую рубашку — чёрную, тонкую, с запонками, которые когда-то подарила мать. Брюки, жилет, галстук. Феликс ловко завязал узел, поправил воротник.

— Сойдет, — сказал он, отступая на шаг.

Минхо посмотрел на себя в зеркало. Выглядел он… нормально. Не так, как хотелось бы — в глазах всё равно стояла муть, лицо было бледным, — но Феликс сделал невозможное. Синяк исчез, отеки спали, даже взгляд стал более осмысленным.

— Ты гений, — хрипло сказал Минхо.

— Я знаю, — Феликс убрал косметичку. — Джисон, ты готов?

Джисон, уже в своём костюме, нервно дёргал галстук.

— Я не понимаю, зачем нам туда. Мы же не женихи.

— Затем, что мы команда, — Феликс поправил ему узел, привычным жестом. — Ты стратег, ты должен видеть поле. Я — уши и глаза. И мы оба должны следить, чтобы этот придурок, — он кивнул на Минхо, — не наделал глупостей.

— Я больше не буду пить, — Минхо провёл ладонью по лицу.

— Обещаешь?

— Нет.

Феликс вздохнул, покачал головой, но улыбнулся.

---

Внизу их ждал Бан Чан. Он стоял у машины, в идеальном чёрном костюме, с непроницаемым лицом, и смотрел на Минхо так, что тот почувствовал себя нашкодившим подростком.

— Ты вчера был хорош, — сказал Чан, когда они сели в машину.

— Я знаю.

— Чанбин чуть не пристрелил охранника, который пытался тебя успокоить.

— Я извинюсь.

— Извинишься. Позже. — Бан Чан посмотрел на него долгим взглядом, в котором смешались усталость, тревога и что-то ещё, более глубокое. — Минхо, я понимаю, что это дерьмо. Но ты должен продержаться вечер. Только вечер. Улыбнись, пожми руки, посмотри на девчонок. Никто не заставляет тебя жениться завтра.

— Ага, — Минхо отвернулся к окну. — Никто не заставляет. Просто если я не выберу, отец выберет за меня.

— Выберешь потом. Не сегодня. — Чан положил руку ему на плечо, сжал. — Дыши.

Минхо кивнул, хотя внутри всё сжималось от отвращения.

---

В отеле «Шилла» сегодня пахло деньгами и лицемерием.

Хёнджин вышел из машины ровно в семь. Вход в бальный зал был оформлен как красная дорожка — для фотографов, для гостей, для всей этой показухи. Он отдал приглашение на входе, и охранник, сверив имя с планшетом, кивнул, пропуская.

— Добро пожаловать, господин Хван.

Зал был огромным. Хрустальные люстры свисали с высокого потолка, отражаясь в зеркальных стенах, создавая иллюзию бесконечного пространства. Столы с белыми скатертями, цветы в высоких вазах, официанты в белых перчатках с подносами шампанского. Люди — много людей. Женщины в вечерних платьях, мужчины в смокингах и костюмах, говор, смех, звон бокалов.

Хёнджин взял с подноса бокал с красным вином, отошёл к колонне, откуда открывался обзор на весь зал. Он не спешил. Сначала нужно было осмотреться, понять, кто есть кто, найти глазами цель. Ли Минхо. Он изучил его фотографии до мельчайших черт, но вживую, как знал по опыту, всё всегда выглядит иначе.

Он медленно обвёл взглядом зал. Пожилые мужчины в дорогих костюмах — отцы семейств, старые волки. Их жёны, сияющие бриллиантами и фальшивыми улыбками. Молодые люди, наследники, которые уже начали собираться в группы, обсуждать сделки, девушек, политику. Девушки — их было много, одетых так, чтобы привлекать внимание, но не выглядеть вульгарно. Невест на выданье.

Минхо среди них не было.

Хёнджин сделал глоток вина, чувствуя, как его присутствие начинает привлекать внимание. Он был новым лицом. Арт-дилер из Милана, кореец по происхождению — это звучало достаточно экзотично, чтобы вызвать любопытство. Он чувствовал на себе взгляды, оценивающие, вопросительные. Но пока никто не подходил.

---

Минхо вошёл в зал под руку с отцом, и это было пыткой с первой секунды.

Ли Джэвон, несмотря на утреннюю ярость, выглядел безупречно. Его лицо было каменной маской, только в глазах тлело что-то, что Минхо привык называть «обещанием скорой взбучки». Перед выходом, когда Минхо спустился в холл, отец окинул его взглядом, и этот взгляд мог бы убить, если бы старик умел убивать взглядом. Он ничего не сказал. Ни слова о вчерашнем, ни слова о синяке, который Феликс замаскировал, ни слова о том, что Минхо едва стоял на ногах утром. Только короткое: «Идём». Но рука, сжимающая трость, побелела от напряжения.

В зале Джэвон тут же включил режим публичности. Улыбка, рукопожатия, короткие кивки. Он вёл Минхо за собой, как выводят на ринг молодого, но уже дорогого бойца.

— Господин Чхве, позвольте представить моего сына, Минхо. Тот самый, о котором я вам говорил.

— Ах, молодой Ли. Наслышан. А это моя дочь, Суён.

Девушка. Милая, с тёмными волосами, собранными в высокую причёску, в платье цвета шампанского. Она улыбнулась, Минхо улыбнулся в ответ. Всё механически.

— Очень приятно, — сказал он, и его голос прозвучал ровно настолько вежливо, насколько требовал этикет, но не больше.

— Минхо окончил университет в США, теперь помогает мне с бизнесом, — продолжал отец, и Минхо слушал этот стандартный набор фраз, которые произносились уже не в первый раз за вечер. — Очень талантливый, но, как все молодые, немного своенравный.

Смех. Кивки. Девушка смотрит с интересом. Минхо смотрит куда-то сквозь неё, в глубину зала, где мелькают лица, бокалы, огни.

Ещё одна девушка. И ещё одна. Дочь судьи, дочь председателя строительной корпорации, племянница какого-то депутата. Минхо пожимал руки, улыбался, говорил «очень приятно» так много раз, что слова потеряли смысл, превратились в пустой звук. Отец был рядом, контролировал каждое его движение, каждый взгляд. Минхо чувствовал себя марионеткой, у которой дёргают за нитки.

Когда к Джэвону подошёл какой-то старик с орденом на лацкане, Минхо сделал то, чего ждал с начала вечера. Он тихо, почти незаметно, отступил на шаг, потом ещё на один, и растворился в толпе, оставив отца обсуждать политику и цены на недвижимость.

Он вышел в центральный проход, выдохнул. В горле пересохло, голова всё ещё гудела остатками вчерашнего, но он держался. Нужно было найти бар, выпить воды, прийти в себя. Может быть, найти Феликса или Джисона, чтобы они отвлекли его от мыслей о том, что этот вечер — начало конца какой-то его части, которую он так и не научился называть.

Он пошёл вдоль столов, лавируя между гостями, не глядя по сторонам, ища глазами стойку с напитками. В зале было душно, слишком много духов, слишком много голосов, слишком много лиц.

---

Хёнджин заметил его первым.

Ли Минхо вышел из кружка стариков, и Хёнджин узнал его мгновенно. Даже несмотря на то, что вживую он выглядел иначе, чем на фотографиях. Живее, что ли. Или просто более… человеческим. Тот самый разворот плеч, та самая походка — расслабленная, почти ленивая, но с внутренней пружиной, которая чувствовалась за каждым движением. Чёрный костюм сидел на нём идеально, галстук завязан безупречно, но Хёнджин заметил лёгкую бледность, синеву под глазами, которую маскировал тональный крем. Минхо был не в форме. Что-то случилось. Или кто-то.

Хёнджин наблюдал, как Минхо идёт вдоль столов, как его взгляд скользит по лицам, ни на ком не задерживаясь. Он искал что-то. Или кого-то. Хёнджин почувствовал, как внутри поднимается холодное, липкое возбуждение. Вот он. Цель. Враг. Человек, ради которого он здесь.

Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, держа Минхо в поле зрения. Не спеша, не навязываясь, просто двигаясь параллельным курсом, чтобы оказаться поближе, чтобы увидеть его вблизи, запомнить каждую черту, каждое движение, каждый вздох.

Минхо не смотрел по сторонам. Он был погружён в себя, в свои мысли, и это делало его уязвимым. Хёнджин сокращал расстояние, и в какой-то момент они оказались на одной линии, в узком проходе между столами. Минхо шёл быстро, Хёнджин чуть медленнее, и он уже видел профиль, скулы, линию губ, ту самую опасную улыбку, которая сейчас отсутствовала, сменившись усталой, почти болезненной гримасой.

И в этот момент Минхо, не глядя, резко развернулся, чтобы обойти официанта с подносом, и врезался прямо в Хёнджина.

Всё случилось за секунду.

Тело Минхо ударило в плечо, бокал вина вылетел из руки Хёнджина, разбился где-то в стороне, красная жидкость плеснула на скатерть. Минхо потерял равновесие, его нога скользнула по мраморному полу, и он рухнул вперёд, прямо на Хёнджина, который от неожиданности не успел ни уклониться, ни подставить руки.

Они упали. Вместе. Глухой удар тел о пол, чей-то вскрик, звон бокалов. А потом — тишина.

Губы Минхо врезались в губы Хёнджина.

Это был не поцелуй в том смысле, который вкладывают в это слово поэты. Это было жёсткое, неловкое, почти грубое соприкосновение, от которого у Хёнджина потемнело в глазах. Он чувствовал чужое дыхание — горячее, сбивчивое, с горьким запахом вчерашнего алкоголя. Чувствовал, как чужие зубы царапнули его нижнюю губу, как чужая рука вцепилась в лацкан его пиджака, пытаясь удержать равновесие. Время остановилось.

Минхо замер. Его глаза — чёрные, расширенные, с красными прожилками — смотрели прямо в глаза Хёнджина с таким выражением, которое невозможно было прочитать. Шок. Неверие. И что-то ещё, глубокое, животное, что заставило сердце Хёнджина пропустить удар.

Они лежали на полу, переплетённые, как два врага, которые вдруг стали слишком близко. Слишком. Блядь. Близко.

— Твою мать, — выдохнул Минхо, его губы шевельнулись, и Хёнджин почувствовал это движение кожей, потому что их рты всё ещё были в паре сантиметров. — Ты…

Он не договорил. Кто-то схватил его за плечи, кто-то — за локоть Хёнджина.

— Вставайте, — голос Бан Чана, резкий, командный. — Быстро.

Чонин, бледный как полотно, подхватил Минхо под руку, помогая подняться. Бан Чан рывком поставил Хёнджина на ноги, и тот наконец смог сделать вдох. Лёгкие горели, губы саднило, в висках стучало.

Минхо стоял напротив, его рука всё ещё была на лацкане Хёнджина, и только сейчас, кажется, он осознал, где находится и что произошло. Его лицо было белым, на скулах выступил лихорадочный румянец, губы приоткрыты.

— Вы в порядке? — спросил Бан Чан, обращаясь то ли к Минхо, то ли к Хёнджину. В его голосе сквозило напряжение.

— Я… — начал Минхо, но осекся. Его взгляд метался по лицу Хёнджина, задерживаясь на губах, на которых, кажется, осталась капелька крови. — Простите, я не…

— Всё нормально, — голос Хёнджина прозвучал ровно, слишком ровно. Он отступил на шаг, поправил пиджак, одёрнул лацкан, который всё ещё помнил чужую хватку. — Неловкое движение. Бывает.

— У вас кровь, — тихо сказал Чонин, глядя на губу Хёнджина.

Хёнджин провёл пальцем, посмотрел на красную полоску. Кровь. Его кровь. Он поднял глаза на Минхо, и в этом взгляде было столько холода, сколько может выдержать один человек.

— Ничего страшного, — сказал он, и его голос был ледяным, вежливым, абсолютно пустым. — Первый раз в жизни падаю.

Минхо смотрел на него, не отрываясь. Что-то в его глазах менялось — шок уходил, уступая место чему-то другому. Осторожности. Интересу. Или, может быть, узнаванию.

— Ли Минхо, — представился он, и его голос сел. Он протянул руку, и Хёнджин заметил, как дрожат его пальцы.

— Хван Хёну, — ответил Хёнджин, пожимая её. Рука была горячей, влажной, пульс бился где-то под кожей, и это прикосновение обожгло, как удар током. — Арт-дилер. Из Милана.

Минхо сжал его пальцы сильнее, чем требовал этикет, и задержал рукопожатие на секунду дольше, чем нужно.

— Из Милана, — повторил он, и в его голосе прорезалась знакомая насмешка, которую Хёнджин видел на фотографиях. — Далеко же вас занесло.

— Судьба, — ответил Хёнджин, и его губы, с привкусом собственной крови, сложились в лёгкую, едва заметную улыбку.

Бан Чан смотрел на них с тревогой, которую не мог скрыть. Чонин стоял рядом, не зная, куда деть глаза. А по залу уже ползли шепотки — кто-то видел, кто-то слышал, кто-то уже строил догадки.

Минхо отпустил руку Хёнджина, и тот почувствовал, как тепло уходит, оставляя после себя странную пустоту.

— Приятно познакомиться, господин Хван, — сказал Минхо, и в его голосе вдруг прозвучало что-то, что заставило Хёнджина внутренне напрячься. — Надеюсь, в следующий раз наше знакомство будет менее… травматичным.

— Я тоже на это надеюсь, — ответил Хёнджин, и в его улыбке было обещание, которое никто, кроме него, не мог расшифровать.

Они разошлись. Минхо — в одну сторону, в сопровождении Бан Чана и Чонина. Хёнджин — в другую, к выходу на террасу, где можно было выдохнуть, где можно было убрать с лица эту чёртову улыбку и позволить себе почувствовать то, что он чувствовал на самом деле.

Когда он вышел на холодный воздух, пальцы дрожали. Он прижал их к губам, ощущая привкус крови и чужого дыхания, всё ещё стоящий во рту.

— Ли Минхо, — прошептал он в темноту, и его голос дрогнул. — Ты даже не представляешь, во что ты только что вляпался.

А в зале, среди толпы, Минхо стоял у барной стойки, сжимая стакан с водой, и смотрел на дверь, за которой исчез этот странный, холодный человек с прикушенной губой и взглядом, который Минхо никак не мог выкинуть из головы.

— Кто это? — спросил он у Бан Чана, который стоял рядом, хмурый и напряжённый.

— Хван Хёну. Арт-дилер из Милана. Недавно в городе. — Чан помолчал, потом добавил: — Минхо, ты как?

— Нормально, — Минхо провёл пальцами по губам, которые всё ещё помнили чужую кожу. — Он… у него кровь пошла. Я его зацепил.

— Это было заметно, — сухо сказал Бан Чан. — Весь зал заметил.

Минхо усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Зато отец теперь хотя бы не будет таскать меня к невестам до конца вечера. Скандал — отличный повод сбежать.

— Ты думаешь, это смешно?

— Я думаю, — Минхо допил воду, поставил стакан, — что это самый интересный вечер за последнее время.

Он повернулся к выходу на террасу, но там уже никого не было. Только холодный ночной воздух, запах цветов и странное, липкое чувство, которое он никак не мог стряхнуть.

В эту ночь двое мужчин, которые должны были стать врагами, впервые коснулись друг друга. И это касание оставило след глубже, чем любой из них готов был признать.