Идеальный враг

«Иногда человек надевает маску не для того, чтобы обмануть других, а для того, чтобы спасти того, кто стал его слабостью».

---

Утро в штабе клана Ли началось с тишины, которая была громче любого крика.

Бан Чан сидел в углу комнаты, где они обычно собирались, и смотрел на свои руки. Крупные, натруженные, с идеально чистыми ногтями — он всегда следил за руками, потому что они были его инструментом. Сейчас они лежали на столе неподвижно, как две змеи в спячке. Феликс стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на улицу, но не видел ничего. Его пальцы — быстрые, ловкие, привыкшие к клавиатуре — нервно постукивали по бедру.

— Он не вернулся домой до двух ночи, — сказал Феликс, не оборачиваясь. — Чанбин проверил. Камеры у входа засекли его только в час. А потом он просто исчез в квартире.

— Я знаю, — голос Бан Чана был глухим, как камень, брошенный в колодец. — Я звонил ему. Он ответил. Сказал, что жив.

— И всё?

— И всё.

Феликс резко развернулся, в его глазах плескалось что-то, что Чан редко видел — страх. Не за себя, не за дело. За Минхо.

— Чан, что там случилось вчера? Я видел, как он вышел из малого зала. У него было лицо… — Феликс запнулся, подбирая слова. — У него было лицо человека, который уже всё решил. А потом этот арт-дилер вышел следом. И никто из них не вернулся.

Бан Чан поднял голову. В его взгляде была тяжесть, которую Феликс научился читать за годы рядом.

— Я не знаю, что случилось. Но я знаю, что старый Ли в ярости. Сегодня утром он вызвал Джисона и Чонина. Сказал, чтобы они доложили, где Минхо. Они не знали. Он их… — Чан не договорил, сжал челюсть.

— Он тронул их? — Феликс шагнул вперед.

— Я не знаю. Но когда я проходил мимо кабинета, оттуда летела посуда.

---

Кабинет Ли Джэвона больше напоминал поле боя, чем рабочее место.

На полу валялись осколки стекла, смешанные с каплями коньяка, которые уже начали впитываться в дорогой персидский ковер. Джисон и Чонин стояли у двери, вжавшись спинами в стену, и смотрели на старика, который метался по комнате, как зверь в клетке.

— Вы — его команда! — орал Джэвон, его лицо было красным, вены на шее вздулись. — Вы должны знать, где он! Что, блядь, за люди? Я вам плачу, я вас кормлю, а вы даже не можете уследить за одним щенком?

— Господин Ли, — начал Джисон, и его голос дрожал, слова вылетали быстрее, чем он успевал их обдумывать, — мы не знали, он ушел незаметно, мы думали, он просто вышел на балкон, а потом…

— Заткнись! — Джэвон схватил со стола бутылку коньяка — ту самую, «Реми Мартен» 1978 года, которую ему привезли из Франции, которую он берег для особых случаев. — Заткнись, пока я не засунул эту бутылку тебе в глотку!

Чонин побледнел. Его руки дрожали, он вцепился в подол пиджака, чтобы не выдать себя. Джисон, наоборот, замер, глядя на бутылку в руке старика, на его побелевшие костяшки, на бешенство в глазах.

— Вы не… — начал он, но не успел договорить.

Бутылка врезалась в стену в сантиметре от его головы. Темная жидкость брызнула во все стороны, осколки разлетелись, один из них чиркнул по щеке Джисона, оставив тонкую красную полосу. Запах коньяка ударил в нос, резкий, терпкий, смешанный с запахом крови.

Чонин дернулся, закрыл лицо руками. Джисон не двинулся с места. Он стоял, смотрел на старика, и в его глазах плескалось что-то, что сам он назвал бы ужасом, а любой, кто знал его лучше — бешенством, которое он не мог себе позволить.

— Убирайтесь, — прошипел Джэвон, тяжело дыша. — Найдите мне его. К вечеру. Или я найду вас.

Джисон схватил Чонина за локоть, вытащил в коридор. Дверь за ними захлопнулась с грохотом.

— Ты в порядке? — спросил Джисон, глядя на порез на своей щеке. Кровь капала на рубашку, но он даже не чувствовал боли.

— Я… — Чонин все еще дрожал, его лицо было белым, как бумага. — Он мог нас убить. Он правда мог нас убить.

— Мог, — спокойно сказал Джисон, вытирая кровь тыльной стороной ладони. — Но не убил. Пока. Пошли. Надо найти Минхо.

Они пошли по коридору, оставляя за собой капли крови и запах дорогого коньяка, который въелся в одежду.

---

В соседнем крыле здания, в маленькой комнате, которую Сынмин называл «кабинетом», было тихо. Он сидел за столом, положив перед собой книгу в твердой обложке. «Психология насилия. Механизмы защиты и подавления». На полях — мелкие пометки карандашом, аккуратные, почти каллиграфические.

Он читал одну и ту же страницу уже двадцать минут, но смысл не укладывался в голове. Слишком громко было в коридорах. Слишком много криков. Слишком много запаха коньяка, который просочился даже сюда, сквозь закрытые двери.

Сынмин провел пальцем по строчке: «Подавление эмоций ведет к накоплению агрессивного потенциала, который рано или поздно находит выход в деструктивном поведении».

Он поднял глаза, посмотрел на закрытую дверь, за которой, он знал, сейчас орут, бегают, хватаются за оружие. Старый Ли не умел подавлять. Он умел только разрушать. И этот талант передавался дальше, как наследственная болезнь.

Сынмин закрыл книгу, убрал в ящик стола. Вытащил наушники, надел, включил подкаст — очередное интервью с психотерапевтом о пограничных состояниях. Голос в ушах был ровным, спокойным, и это помогало держать себя в руках.

Но даже сквозь подкаст он услышал, как в соседней комнате Чанбин включил музыку. Громко. Так, что задрожали стены.

---

Чанбин сидел на подоконнике, наушники на голове, глаза закрыты. В ушах гремело что-то тяжелое, с басами, от которых вибрировала грудная клетка. Рэп. Агрессивный, быстрый, с текстами, которые он сам хотел бы написать, если бы когда-нибудь решился показать кому-то свои строчки.

Он не слышал криков. Не слышал, как разбилась бутылка. Не слышал, как Джисон тащил Чонина по коридору. В его мире сейчас была только музыка, пульсирующая в такт сердцу, и злость, которая не находила выхода.

Он сжал кулаки, ударил ими по коленям. Вчера Минхо ушел с этого чертова приема, и Чанбин не пошел за ним. Остался, потому что так сказал Бан Чан. Остался, потому что думал, что Минхо просто нужно выпить, успокоиться, прийти в себя. А теперь его ищут по всему городу, и никто не знает, где он.

Музыка стала громче. Чанбин не заметил, как начал шепотом проговаривать ритм, выбивая его пальцами по дереву подоконника.

Он был готов рвать кого угодно. И ждал только сигнала.

---

Сигнал пришел через двадцать минут.

Телефон Бан Чана завибрировал короткой серией — экстренный вызов. Он поднял трубку, слушал, не перебивая. Лицо его каменело с каждым словом.

— Что? — Феликс подошел ближе.

— Нападение на склад в Инчхоне, — голос Чана был спокойным, но в нем чувствовалась сталь. — Наши люди просят подкрепление. Группа вооруженных, численность неизвестна. Стрельба уже идет.

— Это кто? — Феликс уже открывал ноутбук, пальцы летали по клавиатуре. — Итальянцы?

— Не знаю. Не важно. — Бан Чан поднялся, потянулся за курткой. — Собирай всех. Чанбин, Джисон, Чонин. Едем.

— А Минхо? — Феликс поднял голову.

— Минхо я позвоню по дороге. Если он не отвечает — поедем без него.

Но Минхо ответил.

Бан Чан набрал номер, и гудки шли так долго, что он уже хотел сбросить. Потом щелчок, и голос — хриплый, но твердый:

— Говори.

— Нападение на склад в Инчхоне. Наши просят помощь. Мы выезжаем.

— Я знаю, — сказал Минхо. — Я уже в машине.

Чан замер.

— Что значит — знаешь? Откуда?

— У меня тоже есть уши, Чан. — В голосе Минхо прорезалась та самая опасная усмешка, которую Чан так ненавидел в такие моменты. — Я еду туда. Встретимся на месте.

— Минхо, ты…

Но в трубке уже гудели короткие гудки.

— Сукин сын, — выдохнул Чан, сжимая телефон.

Через три минуты черный внедорожник вылетел с парковки, увозя Бан Чана, Феликса, Чанбина, Джисона и Чонина. В салоне было тихо. Чанбин проверял магазины, пальцы двигались быстро, привычно. Джисон сидел с закрытыми глазами, прокручивая в голове схемы здания, которые он изучал месяц назад. Феликс стучал по ноутбуку, пытаясь взять под контроль камеры на складе. Чонин сжимал в руках пистолет, который ему всучили на выходе, и чувствовал, как холодная сталь нагревается от его дрожащих пальцев.

— Что мы знаем? — спросил Бан Чан, глядя на Феликса.

— Камеры внутри вырублены. Внешние показывают группу — человек десять-двенадцать. Вооружены автоматами. Наши держатся в южном крыле, отстреливаются. Потери есть, но точное число…

— Не надо точного, — перебил Чан. — Сколько до нас?

— Двадцать минут. Если без пробок.

— Еще пятнадцать, — сказал Чанбин, не поднимая головы. — Я поведу.

Он пересел за руль, и машина рванула вперед, игнорируя светофоры, разметку, все правила, которые когда-то существовали.

---

Минхо был на месте через десять минут.

Он вылетел из дома, как только позвонил один из его людей — парень, которого он поставил на склад месяц назад, зеленый еще, но сообразительный. Голос в трубке был испуганным, сбивчивым, но главное Минхо понял сразу: «Нас режут, хён, их много, нам нужна помощь».

Он не стал ждать команду. Сел в машину, выжал педаль в пол, гнал по ночным улицам, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь, выжигая остатки вчерашнего похмелья и той странной слабости, которую он чувствовал на крыше.

Склад в Инчхоне был их точкой. Не самой важной, но стратегической — оттуда шли поставки, которые кормили половину их бизнеса в порту. Если ее потерять, цепь рассыплется. И, что важнее, там были люди. Его люди.

Он припарковался в двух кварталах, двинулся пешком, держась теней. Автомат — «Хеклер», привычный, с идеально смазанным затвором — висел на ремне, вторая рука сжимала пистолет. На нем была черная куртка, капюшон натянут низко, лицо скрыто. Не потому, что он боялся. Просто в таких делах лишние глаза — лишние проблемы.

Склад гудел стрельбой. Очереди, одиночные выстрелы, крики. Минхо подобрался к западному входу — там было тише, охрана лежала у двери, двое своих, уже мертвые. Он перешагнул через тела, зашел внутрь.

Внутри пахло порохом, кровью и страхом. Света почти не было — лампы разбиты, только аварийные красные огни мигали в коридорах, превращая тени в живые, движущиеся фигуры. Минхо двинулся вперед, пригибаясь, считая шаги.

Он нашел своих в южном крыле. Пятеро, двое ранены, остальные держат оборону за перевернутыми стеллажами. Увидев его, старший — мужчина с перевязанной рукой — выдохнул:

— Хён, они с двух сторон заходят. У нас кончаются патроны.

— Где они? — спросил Минхо, перезаряжая автомат.

— Северный проход и восточная галерея. Человек восемь, может, больше. У них автоматы, глушители. Профессионалы.

Минхо кивнул, оценил обстановку. Встал за стеллаж, прицелился в темноту.

Первая очередь пришла через секунду.

Дальше все смешалось. Минхо стрелял, перекатывался, перезаряжался, снова стрелял. Его люди держались, но их было мало. Один упал, схватившись за горло. Еще один — с глухим стоном осел на пол, держась за живот. Минхо слышал, как где-то в здании работают его люди — Чан, Чанбин, Феликс — но они были далеко, в другом крыле, а здесь, в южном, он оставался почти один.

Пули свистели над головой, впивались в бетон, выбивали искры из металла. Минхо пригнулся, перезарядил последний магазин. Патронов — на пару очередей. Врагов — как минимум четверо в этом проходе.

— Твою мать, — прошептал он, выглядывая из-за укрытия.

Вспышка. Пуля ударила в стеллаж в сантиметре от его лица, осколки металла чиркнули по щеке. Минхо отпрянул, вытер кровь, прицелился. Одного снял. Второго — на выдохе. Третий ушел за колонну. Четвертый…

Четвертый вышел сбоку, из темноты, и Минхо понял, что не успевает развернуться. Ствол автомата смотрел ему прямо в лицо, палец на спусковом крючке уже начал движение.

Он не успел ничего. Даже испугаться.

В ту же секунду кто-то сбил его с ног, накрыл своим телом, прижал к полу. Пуля прошла в сантиметре от его виска, впилась в бетон, выбив крошку, которая осыпала лицо.

Минхо попытался дернуться, но тяжелое тело держало его крепко, прижимая к полу. Он чувствовал запах — знакомый, въевшийся в память. Древесина, черный перец и что-то еще, что он не мог назвать.

— Лежи, — прошипел голос над ухом. Низкий, хриплый, измененный, но Минхо узнал его сразу.

Он повернул голову, насколько мог.

Над ним нависала фигура в черном. Капюшон низко надвинут, лицо скрыто черной маской, только глаза — темные, почти черные, с вертикальной вспышкой в зрачках — смотрели на него с пугающей интенсивностью.

— Ты… — начал Минхо, но фигура уже оторвалась от него, вскочила, развернулась.

Два выстрела. Быстрых, точных. Нападавший, который целился в Минхо, осел на пол, не успев даже вскрикнуть. Третий, тот, что прятался за колонной, дернулся, попытался выскочить с другой стороны, но получил пулю в плечо, заорал, выронил оружие.

— Вставай, — приказ, резкий, не терпящий возражений. Рука в черной перчатке схватила Минхо за плечо, рванула вверх. — Вставай, быстро.

Минхо поднялся, покачнулся. Ноги дрожали, голова кружилась, но он держался. Фигура в черном тащила его к выходу, волоком, не давая остановиться, не давая оглянуться. За спиной снова застучали выстрелы — уже свои, Чанбин прорывался с восточной стороны, его голос перекрывал стрельбу:

— Минхо! Минхо, ты где?

— Я здесь, — хрипло крикнул Минхо, но голос сорвался.

Фигура толкнула его в проход, к запасному выходу, прижала к стене.

— Стой здесь. Не двигайся.

— Кто ты? — Минхо схватил его за руку, вцепился в предплечье, чувствуя под тканью твердые мышцы, быстрый пульс. — Сними маску.

— Не сейчас, — голос был ровным, но Минхо слышал в нем что-то, от чего у него перехватывало дыхание. — Ты живой — это главное.

— Я знаю, кто ты, — выдохнул Минхо. — Я знаю твой запах. Твой голос. Ты…

Рука в перчатке легла на его губы, заставив замолчать.

— Заткнись, — прошептал Хёнджин — а это был он, Минхо не сомневался ни секунды. — Заткнись, идиот. Если кто-то узнает, что я здесь был, нас обоих убьют. Ты понял?

Минхо смотрел на него. Сквозь прорези маски были видны только глаза — черные, расширенные, с таким напряжением, что казалось, еще секунда — и они лопнут. В них не было ненависти. Не было того холода, который Минхо чувствовал на приеме. В них было что-то другое. Что-то, от чего у Минхо заныло под ребрами.

— Зачем ты здесь? — спросил он, и голос его сел. — Зачем ты спас меня?

Хёнджин не ответил. Он убрал руку от лица Минхо, отступил на шаг, в тень.

— Я не знаю, — сказал он наконец. И это было честнее любой лжи.

В проходе послышались шаги, голос Бан Чана, выкрикивающий команды. Хёнджин дернулся, развернулся, исчез в темноте так же бесшумно, как появился. Минхо рванулся за ним, но ноги не слушались, он споткнулся, упал на колени, ударившись о бетонный пол.

— Минхо! — Бан Чан выскочил из-за угла, схватил его за плечи, поднял. — Ты ранен? Ты цел?

— Цел, — выдохнул Минхо, глядя в темноту, где растворилась черная фигура. — Я цел.

— Кто это был? — спросил Чан, оглядываясь. — Я видел кого-то в черном. Он ушел?

— Не знаю, — соврал Минхо. — Я не видел.

Он позволил Бан Чану увести себя, позволил усадить в машину, позволил Феликсу осмотреть раны — царапина на щеке, ушиб ребра, ничего серьезного. Он сидел на заднем сиденье, смотрел на свои руки, перепачканные кровью — своей и чужой, — и чувствовал на губах прикосновение черной перчатки, которая заставила его замолчать.

— Кто ты? — прошептал он, когда машина тронулась, увозя его от склада, от трупов, от войны, которая только начиналась.

В кармане его куртки, которую он снял перед тем, как войти в здание, лежала маленькая записка. Он нашел ее уже в машине, когда доставал телефон. Сложенный вчетверо клочок бумаги, на котором каллиграфическим, до боли знакомым почерком было выведено:

«Не ищи меня. Я сам тебя найду, когда придет время. Не умирай до этого».

Минхо сжал бумагу в кулаке, прижал к груди, закрыл глаза. В ушах все еще звучал голос — хриплый, измененный, но такой родной, что сердце разрывалось.

— Идиот, — прошептал он, как тогда, на крыше. — Ты самый большой идиот на свете.

Но впервые за много лет он чувствовал, что кто-то готов прийти за ним в темноту. И это знание было страшнее любой пули.