Идеальный враг

«Правда всегда отравлена. Вопрос только в том, умрёшь ты от неё быстро или будешь глотать маленькими глотками всю оставшуюся жизнь».

---

Он вернулся домой под утро, когда небо на востоке только начинало светлеть, разливая по горизонту бледно-розовые полосы. Хёнджин вошёл в дом через чёрный вход, бесшумно, как тень. Охрана знала, что он уезжал, но не знала куда. Он не любил отчитываться. Сегодня — особенно.

В прихожей он снял куртку, повесил на крючок. Чёрная ткань была пропитана пороховой гарью, запахом крови и пота. Он посмотрел на неё, потом на свои руки — пальцы в мелких ссадинах, под ногтями чернота, которую не смыть простой водой. Взял куртку, скатал, сунул в пакет для мусора, завязал узлом. Спрятал в шкаф в мастерской, подальше от чужих глаз. Потом зайдёт Тэсу, заберёт, сожжёт где-нибудь за городом. Такие вещи не стирают. Их уничтожают.

Он разделся, встал под душ, включил воду — ледяную, как всегда, когда нужно было привести голову в порядок. Вода стекала по лицу, по плечам, смывая кровь, которую он не помнил, как пролил. В ушах всё ещё стоял грохот выстрелов, в ноздрях — запах пороха, на губах — привкус чужой паники. Минхо. Его лицо, когда Хёнджин прижал его к полу. Глаза — расширенные, узнающие, даже сквозь маску, даже в темноте. Он знал. Минхо знал, кто его спас. И это было хуже всего.

Хёнджин выключил воду, вышел из душа, не вытираясь. Стоял перед зеркалом, смотрел на своё отражение — бледное, с провалившимися глазами, с тонкой полоской шрама на губе, который никак не заживал. На груди, на ребре, уже расплывался синяк — там, где пуля прошла в сантиметре, там, где он накрыл Минхо своим телом, не думая ни секунды.

— Идиот, — сказал он своему отражению, и это слово вышло хриплым, почти неслышным. — Ты — полный, конченый идиот.

Он ударил кулаком по зеркалу. Стекло треснуло, разошлось паутиной, из рассеченных костяшек потекла кровь, смешиваясь с каплями воды на белой раковине. Боль пришла не сразу. Сначала — пустота, потом — жжение, потом — облегчение. Хотя бы это. Хотя бы боль, которую можно понять, которую можно контролировать.

Он перевязал руку бинтом, наскоро, кое-как, одной рукой. Потом спустился в гостиную, сел в кресло, уставился в одну точку на стене. Перед глазами всё ещё стоял Минхо — на складе, прижатый к полу, с лицом, на котором был написан ужас, смешанный с чем-то ещё. Узнаванием. С надеждой. Блядь, надеждой.

— Я должен был тебя убить, — прошептал Хёнджин в пустоту. — Я должен был нажать на спуск. У меня был шанс. Ты лежал подо мной, безоружный, беспомощный. Я мог. Я должен был.

Но не нажал. Вместо этого он оттащил его в безопасное место, прижал к стене, заставил замолчать, потому что если бы Минхо произнёс его имя вслух, если бы кто-то услышал, если бы хоть одна тень сомнения упала на его легенду — всё было бы кончено. Не для него. Для Минхо.

— Когда это случилось? — спросил он у темноты за окном. — Когда я перестал быть убийцей и стал… кем?

Он не находил ответа. Или не хотел находить.

В кармане пиджака, который висел в прихожей, завибрировал телефон. Хёнджин не двинулся. Он знал, кто пишет. Отец. «Докладывай». «Что с делом?». «Ты готов?». Стандартные фразы человека, который привык, что его приказы выполняются, как законы физики. Хёнджин достал телефон, посмотрел на экран. Три пропущенных. Два сообщения. Не открывая, поставил телефон на беззвучный, сунул в ящик стола.

Он не мог сейчас говорить с отцом. Не мог объяснить, почему Ли Минхо всё ещё дышит. Почему он, Хван Хёнджин, наследник итальянской мафии, обученный убивать с детства, дважды за два дня спас жизнь врага. Вместо того чтобы забрать её.

Он поднялся в мастерскую. Чёрный холст стоял на мольберте — тот самый, на котором он замазал лицо Минхо. Хёнджин взял нож для резки холста, приставил к натянутой ткани. Одно движение — и полотно лопнет, краска осыплется, исчезнет. Он мог бы забыть. Мог бы начать заново. Мог бы приказать себе, что вчерашней ночью не было. Что он не нёсся через весь город, узнав о нападении на склад, что не надевал чёрное, не брал оружие, не врывался в здание, где пули летали со всех сторон. Что он не закрыл собой человека, которого поклялся уничтожить.

Он убрал нож. Сел на табурет, положил голову на сложенные руки, закрыл глаза.

— Я не могу, — прошептал он. — Я не могу его убить.

И это признание, произнесённое вслух, было страшнее любого приговора, который мог вынести ему отец.

---

В то же утро, пока Хёнджин сидел в своей мастерской над разорванным холстом, Джисон и Чонин бродили по городу в поисках Минхо.

Они объехали все его обычные места — ресторан, спортзал, бар, где он иногда пропадал после тяжёлых дней. Нигде. Телефон Минхо молчал. Бан Чан сказал им оставаться на связи, но сам уехал разбираться с последствиями ночной перестрелки, и голос его был таким, что Джисон не решился задавать лишних вопросов.

— Может, он дома? — предположил Чонин, когда они в третий раз проехали мимо квартиры Минхо и снова не увидели света в окнах.

— Дома, — кивнул Джисон. — Он всегда уходит туда, когда хочет, чтобы его не нашли.

— Тогда зачем мы его ищем?

— Потому что старый Ли убьёт нас, если мы не привезём ему Минхо к вечеру. Или не убьёт, но сделает больно. Разницу ты уже почувствовал.

Чонин инстинктивно коснулся щеки, хотя осколок бутылки не задел его, только Джисона. Но страх остался. Он въелся под кожу, и теперь каждый раз, когда Чонин видел закрытую дверь или слышал громкий голос, его сердце ухало в пятки.

— Может, зайдём? — предложил он. — У него есть запасной ключ под ковриком, я видел.

— Нет, — Джисон покачал головой. — Если он хочет побыть один, мы не имеем права лезть. Поехали в кафе. Перекусим, подождём. Может, он сам выйдет.

Они нашли маленькое кафе в переулке — круглосуточное, с выцветшей вывеской и запахом кофе, который чувствовался ещё на улице. Внутри было пусто, только бармен за стойкой лениво листал телефон. Они сели у окна, заказали два американо и рис с овощами.

Джисон смотрел на улицу, на прохожих, на редкие машины, и его пальцы нервно крутили край салфетки, скручивая её в тонкую трубочку. Чонин сидел напротив, сжимал чашку с кофе, грел ладони о горячий фарфор.

— Ты в порядке? — спросил Чонин, глядя на полоску пластыря на щеке Джисона.

— Нормально, — отмахнулся тот. — Царапина.

— Я не про это. Я про… — Чонин запнулся, подбирая слова. — Про отца Минхо. Он всегда такой?

Джисон усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Такой? Он сегодня был ласковым котёнком по сравнению с тем, что бывает. Ты видел его в хороший день. В плохой он стреляет по людям, не глядя.

— За что он так с Минхо? — голос Чонина дрогнул. — Минхо-хён… он же хороший. Он не заслуживает…

— Дело не в заслуживает, — перебил Джисон. — Дело в том, что старый Ли видит в сыне только инструмент. Продолжение себя. Когда Минхо не оправдывает ожиданий — а он их никогда не оправдывает, потому что он живой человек, а не робот — старик бесится. И сегодня он был в бешенстве не из-за того, что Минхо сбежал. А из-за того, что он сбежал с мужчиной.

— С Хван Хёну? — Чонин округлил глаза.

— С ним, — кивнул Джисон. — Старый Ли видел, как они столкнулись, как потом Минхо ушёл с ним на балкон. И это… это его сломало. Не то что Минхо мог быть с кем-то, а то, что этот кто-то — мужчина. Для него это позор. Для его фамилии. Для его… — Джисон замолчал, сжал челюсть.

— Это так важно? — тихо спросил Чонин. — Кого любит Минхо-хён?

— В их мире — да. В мире, где от наследника требуют наследников, где кровь должна течь по правильным венам, где каждая свадьба — это сделка. Любовь — это роскошь, которую они не могут себе позволить. А любовь к мужчине — это катастрофа.

Чонин опустил глаза, уставился в свою чашку. Еда стояла нетронутой.

— Джисон-хён, — сказал он после долгой паузы. — А почему они вообще враги? Ну, семьи Минхо-хёна и того арт-дилера? Я слышал, что это старая война, что она тянется много лет, но никто не объяснял, с чего всё началось.

Джисон откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. Его пальцы перестали крутить салфетку, замерли.

— Это старая история, — сказал он. — Очень старая. И грязная. Как всё, что связано с этими семьями.

— Расскажи, — попросил Чонин. — Я должен знать.

Джисон помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, понизив голос, хотя в кафе никого не было, кроме них и сонного бармена:

— Много лет назад, когда оба клана ещё не были такими большими, отцы Минхо и Хёнджина — Ли Джэвон и Хван Тэён — были… ну, не друзьями, но партнёрами. Делили рынки, договаривались, торговались. Всё шло ровно до тех пор, пока в игру не вошла женщина.

— Женщина? — Чонин подался вперёд.

— Да. Её звали Хан Соён. Она была дочерью мелкого бизнесмена, красивая, умная, с характером. Оба — и Ли, и Хван — хотели её. Но она выбрала не того, кого надо. Она выбрала Хвана.

— Почему?

— Потому что любила, наверное, — Джисон пожал плечами. — Или потому что Хван был моложе, красивее, или потому что он умел ухаживать, а Ли всегда был… тем, кем он есть. Жёстким, холодным. Но Ли не простил этого. Он считал, что Хван украл у него женщину. Что она была его по праву, потому что он первым сделал предложение, потому что он был сильнее, потому что… неважно. Он решил, что Хван предал его. А когда Хван женился на Соён, а через год у них родился сын — тот самый Хёнджин, — Ли окончательно взбесился.

— И с тех пор они воюют?

— С тех пор, — кивнул Джисон. — Тридцать лет. Из-за женщины, которую один из них считал своей, а другой — просто любил. Из-за ребёнка, который родился не от того отца. И эта ненависть передалась детям. Минхо вырос, зная, что Хваны — враги. Хёнджин, наверное, тоже. Хотя, судя по тому, что было вчера на приёме… — Джисон замялся.

— Что?

— Мне показалось, или они смотрели друг на друга не так, как смотрят враги?

Чонин покраснел, опустил глаза.

— Я тоже заметил, — тихо сказал он. — Когда Минхо-хён упал на него… там было что-то. Я не знаю, как это назвать.

— Называй как есть, — Джисон усмехнулся, и в его усмешке была горечь. — Они понравились друг другу. И если это правда, то это катастрофа. Потому что их отцы скорее убьют своих сыновей, чем позволят им быть вместе. Особенно Ли. Особенно после того, как узнает, что тот арт-дилер — сын человека, который украл у него женщину.

— Откуда ты знаешь, что Хван Хёну — это сын Хван Тэёна? — спросил Чонин. — Он же арт-дилер из Милана, он…

— Он приехал из Милана, его фамилия Хван, ему двадцать пять лет, и он похож на Хван Тэёна как две капли воды, — перечислил Джисон, загибая пальцы. — Я не идиот. Я ещё вчера, как увидел его, сразу пробил по своим каналам. Легенда у него чистая, но я видел слишком много таких легенд, чтобы верить. Он — наследник. И он здесь не просто так.

— Зачем же он здесь? — голос Чонина стал тише.

— За тем же, зачем мы здесь. Воевать. Или, может быть, — Джисон помолчал, — чтобы закончить то, что начали его отец и отец Минхо. Вопрос только в том, как он собирается это делать. И что будет, когда Минхо узнает правду.

Чонин смотрел на него, и в его глазах плескался страх. Не за себя. За Минхо. За того человека, который вчера на крыше, возможно, нашёл что-то, чего искал всю жизнь, и даже не знал, что это — ловушка.

— Мы должны сказать Минхо-хёну, — твёрдо сказал он. — Он должен знать.

— Знает, — раздался голос сбоку.

Они оба подскочили. Минхо стоял у их столика, прислонившись плечом к колонне, и смотрел на них усталыми, покрасневшими глазами. На щеке — царапина, заклеенная пластырем, на губе — свежий синяк. Он был бледен, взлохмачен, в мятой рубашке, которая явно пережила не одну стирку, и пахло от него порохом и усталостью.

— Минхо-хён! — Чонин вскочил, едва не опрокинув стул. — Ты где был? Мы тебя везде искали!

— Знаю, — Минхо опустился на свободный стул, жестом попросил бармена принести кофе. — Я был дома. Спал.

— Отец в ярости, — сказал Джисон, глядя на него с тревогой. — Он…

— Я знаю, — перебил Минхо. Он взял чашку, которую принёс бармен, сделал глоток, поморщился. — Я поговорю с ним. Позже.

— Ты слышал, что мы говорили? — спросил Чонин, не в силах сдержать любопытство.

— Достаточно, — Минхо поставил чашку, посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак, разжал. — Я знаю, кто он. Я знал ещё вчера. Лицо, манеры, акцент — он слишком хорошо воспитан для простого торговца. А сегодня… сегодня я убедился окончательно.

— Сегодня? — Джисон нахмурился. — Что случилось сегодня?

Минхо помолчал, глядя куда-то в окно, на серое утреннее небо.

— Он спас мне жизнь, — сказал он наконец. — На складе. Там, где была перестрелка. Он появился из ниоткуда, закрыл меня собой, вытащил из-под пуль. Если бы не он, я был бы трупом.

Джисон и Чонин переглянулись.

— Он… — начал Чонин, но не закончил.

— Он знает, кто я, — продолжал Минхо, не глядя на них. — И я знаю, кто он. И всё это — говно полное, потому что я не знаю, что мне с этим делать.

— Минхо-хён, — осторожно сказал Джисон. — Он — враг. Его отец — враг твоего отца. Если ты…

— Если я что? — Минхо резко поднял голову, и в его глазах полыхнуло что-то, что заставило Джисона замолчать. — Если я скажу отцу, что сын человека, который украл у него женщину, спас мне жизнь? Если я скажу, что не могу его убить, потому что… потому что?

— Потому что? — тихо повторил Чонин.

Минхо посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом достал из кармана смятую записку, развернул, положил на стол. Чонин и Джисон склонились над ней, прочитали каллиграфические строки:

«Не ищи меня. Я сам тебя найду, когда придет время. Не умирай до этого».

— Потому что, — сказал Минхо, и его голос сел, — потому что я думаю о нём каждую секунду. Потому что, когда он закрыл меня собой, я почувствовал, как бьётся его сердце, и понял, что не хочу, чтобы оно остановилось. Потому что, блядь, я знаю его три дня, а кажется, что всю жизнь. И это… это не ненависть. Это не ненависть, Джисон.

Джисон молчал. Чонин смотрел на записку, потом на Минхо, потом снова на записку.

— Что ты будешь делать? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответил Минхо. Он забрал записку, аккуратно сложил, спрятал во внутренний карман пиджака, туда, где сердце. — Но я знаю, что если он придёт ко мне снова — а он придёт, — я не смогу поднять на него руку. И это… это сделает меня предателем в глазах отца.

— Ты не предатель, — твёрдо сказал Чонин, и в его голосе впервые не было страха. — Ты человек. И если твой отец этого не понимает, это его проблема.

Минхо посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку. Усталую, горькую, но настоящую.

— Когда ты успел стать таким смелым? — спросил он.

— Сегодня, — Чонин пожал плечами. — После того, как в меня чуть не бросили бутылкой. Я понял, что бояться бесполезно. Всё равно страшно.

Минхо хмыкнул, покачал головой. Потом взял чашку с остывшим кофе, допил залпом, поставил на стол.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Поехали. Отец ждёт. Я скажу ему, что был на складе. Это правда, и этого достаточно.

— А про Хван Хёну? — спросил Джисон.

Минхо остановился, посмотрел на него через плечо.

— А про Хван Хёну я скажу только то, что он был там. И что его надо проверить. Остальное… остальное пусть останется между мной и ним.

Он вышел из кафе, не оглядываясь. Джисон и Чонин переглянулись, расплатились, вышли следом. На улице начинался новый день — серый, холодный, полный невысказанных слов и вопросов, на которые у них не было ответов.

---

А в доме на холме Хёнджин наконец поднялся с табурета, подошёл к холсту, с которого когда-то стёр лицо Минхо. Он провёл пальцами по чёрной поверхности, чувствуя подушечками шершавую текстуру краски.

— Я приду, — сказал он, обращаясь к пустоте, к холсту, к тому, кто был сейчас за много километров от него. — Я приду, когда придёт время. А до тех пор… не умирай.

Он взял кисть, макнул в краску и начал рисовать заново. Глаза, губы, скулы — каждую линию, каждую тень. Лицо врага, который перестал быть врагом. Лицо человека, ради которого он готов был сжечь всё, что строил годами.

И когда первые лучи солнца коснулись холста, Хёнджин понял: он пропал. Окончательно и бесповоротно. И с этим ничего нельзя было сделать.