Идеальный враг

«Иногда родители ломают детей не потому, что они жестоки, а потому, что сами когда-то были сломаны и не нашли другого способа дышать».

---

Машина остановилась у ворот дома Ли Джэвона в тот момент, когда солнце окончательно выбралось из-за горизонта, окрасив небо в цвет запёкшейся крови. Минхо вышел первым, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь. Бан Чан — за ним, молчаливый, напряжённый, с лицом, на котором застыло выражение человека, готового в любой момент встать между Минхо и любым, кто попытается причинить ему боль. Даже если этот кто-то — его отец.

Джисон и Чонин вышли следом, держась чуть позади. Чонин сжимал в кармане куртки ключи от квартиры Минхо, которые так и не пригодились, и думал о том, что сейчас произойдёт. Джисон смотрел прямо перед собой, на массивные дубовые двери, за которыми, он знал, их ждал не просто разговор. Ждала буря.

— Ты не обязан идти один, — тихо сказал Бан Чан, когда они поднялись на крыльцо.

— Обязан, — ответил Минхо, не оборачиваясь. — Это моя семья. Моя кровь. И моя… — он запнулся, подбирая слово, — моя вина.

Он толкнул дверь, и они вошли.

В доме пахло утренним кофе и табаком — запахами, которые Минхо знал с детства. Но сегодня они казались ему чужими, как запах чужого жилья. В холле было тихо. Слуги разбежались, предупреждённые о настроении хозяина. Только старший дворецкий, седой мужчина с лицом, вырезанным из старого дерева, молча указал на кабинет.

— Он ждёт, — сказал он, и в его голосе не было ничего, кроме усталости.

Минхо кивнул, бросил короткий взгляд на Бан Чана.

— Ждите здесь.

— Если через десять минут я не выйду… — начал Чан.

— Выйдешь, — Минхо усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от того старого Минхо — опасного, насмешливого, того, кто не боялся никого. — Он мой отец, а не палач. Пока.

Он открыл дверь и шагнул внутрь.

Кабинет встретил его полумраком. Шторы были задёрнуты, только настольная лампа бросала жёлтый круг света на полированную поверхность стола. Ли Джэвон сидел в кресле, положив руки на подлокотники, и смотрел на сына. Взгляд его был тяжёлым, как свинец.

— Закрой дверь, — сказал он.

Минхо закрыл. Щелчок замка прозвучал в тишине, как спусковой крючок.

Старик не встал. Не двинулся. Только пальцы его, лежащие на подлокотниках, сжались, побелев на костяшках. Он смотрел на Минхо — на царапину на щеке, на мятую рубашку, на запавшие глаза — и молчал. Эта тишина была страшнее крика.

— Я был на складе, — начал Минхо, решив не ждать. — Нападение. Я…

— Я знаю, где ты был, — голос отца прозвучал ровно, но в этой ровности чувствовалось напряжение, которое могло лопнуть в любую секунду. — Мне доложили. Ты выехал один, без прикрытия, без подкрепления. Ты, блядь, наследник, а не пушечное мясо. Ты мог погибнуть.

— Но не погиб.

— Потому что тебе повезло, — Ли Джэвон подался вперёд, и его лицо оказалось в свете лампы — жёсткое, с глубокими морщинами, с глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться, но не разучились ненавидеть. — Потому что кто-то прикрыл твою идиотскую задницу. И я хочу знать, кто.

Минхо промолчал. Стоял прямо, держа спину ровно, и смотрел отцу в глаза. Он знал, что правда о том, кто его спас, выплывет рано или поздно. Но не сегодня. Не сейчас.

— Я не знаю, — сказал он. — Было темно. Я не разглядел.

— Ты врёшь, — Ли Джэвон встал. Медленно, тяжело, как поднимается старый зверь, который ещё способен убить, но уже чувствует боль в каждой кости. — Ты всегда плохо врал, Минхо. Твоя мать говорила, что это потому, что ты слишком честный. А я знаю — потому что ты слишком слабый, чтобы держать ложь внутри.

Он вышел из-за стола, и Минхо увидел, как дрожат его руки. Не от страха. От ярости, которую он сдерживал.

— Я спрашиваю в последний раз, — голос старика стал тише, и это было хуже крика. — Кто был на складе? Кто спас тебя?

— Человек, — сказал Минхо. — Просто человек.

Пощёчина пришла не с той стороны, с какой он ждал. Ли Джэвон ударил левой, развернувшись всем корпусом, и удар пришёлся в правую скулу, туда, где ещё не зажил синяк от прошлого раза. Минхо пошатнулся, но удержался на ногах. Кровь хлынула из разбитой губы, закапала на белую рубашку, на паркет.

— Не смей мне врать! — рявкнул отец, и его голос наконец сорвался на крик. — Я знаю, кто это был! Мне доложили! Чёрная одежда, маска, стреляет как профессионал. И этот человек ушёл вместе с тобой! Кто он? Итальянец? Один из людей Хвана?

— Я не знаю, — повторил Минхо, вытирая кровь тыльной стороной ладони. — И даже если бы знал, не сказал бы. Потому что этот человек спас мне жизнь, а вы хотите убить его за то, что он был рядом.

— Я хочу убить его, потому что он — враг! — Джэвон ударил кулаком по столу, и тяжёлая лампа подпрыгнула, едва не упав. — Потому что любой, кто приближается к тебе, — это либо пешка, либо угроза. А этот… этот, я чувствую, не пешка. Он охотится на тебя, а ты, слепой щенок, позволяешь ему это делать!

— Он не охотится на меня, — выдохнул Минхо, и в его голосе прорвалось что-то, что он пытался сдерживать. — Он не враг. Он…

— Кто? — Ли Джэвон шагнул к нему, схватил за ворот рубашки, рванул на себя. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Назови его имя, Минхо. Сейчас же.

Минхо смотрел в глаза отца — красные, воспалённые, с крошечными прожилками, которые пульсировали в такт сердцу. В них была ненависть. Бесконечная, выжженная годами ненависть к человеку, которого он никогда не простил. И Минхо вдруг понял, что эта ненависть — не к нему. Никогда не была к нему. Она была к той женщине, которую выбрали не того. К тому ребёнку, который родился не от него. К жизни, которая сложилась не так, как он хотел.

— Ты не сможешь убить всех, кто тебя не слушается, — тихо сказал Минхо. — И ты не сможешь заставить меня ненавидеть того, кого я не ненавижу.

Ли Джэвон отпустил его. Отступил на шаг, тяжело дыша. В его глазах было что-то, что Минхо видел всего несколько раз в жизни — растерянность. Зверь не понимал, почему его жертва не бежит.

— Лучше бы у меня была дочь, — сказал старик, и в его голосе вдруг прорезалась усталость, которой Минхо никогда не слышал. — Дочь хоть можно сломать. Привести к алтарю, выдать за нужного человека, и она будет молчать, рожать детей и делать вид, что счастлива. А ты… тебя не сломать. Ты гнёшься, но не ломаешься. И это бесит меня больше всего.

Минхо смотрел на него, и где-то глубоко внутри, под слоями боли и злости, шевельнулось что-то, похожее на жалость. Он вдруг увидел отца не как монстра, не как тирана, а как человека, который тоже когда-то был молодым, тоже любил, тоже надеялся. И проиграл.

— Будь у тебя дочь, — сказал Минхо, и голос его был ровным, почти спокойным, — ты бы хотел сына. Потому что тебе никогда не бывает достаточно того, что есть. Ты всегда хочешь то, чего у тебя нет. И ты готов уничтожить всё вокруг, чтобы это получить. Но это не делает тебя сильным. Это делает тебя одиноким.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Ли Джэвон смотрел на сына, и в его глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за боль. Но только на секунду. А потом маска вернулась — жёсткая, непроницаемая, знакомая до боли.

— Убирайся, — сказал он, и голос его был холоден, как лёд. — Убирайся с глаз моих, пока я не сделал то, о чём пожалею.

Минхо не двинулся.

— Я сказал, пошёл прочь! — рявкнул Джэвон, и в его голосе снова зазвенела сталь. — И чтоб я больше не слышал об этом арт-дилере. Ни о Хване Хёну, ни о ком-то ещё из этой семьи. Если я узнаю, что ты с ним виделся, если я узнаю, что ты хотя бы думаешь о нём — я убью его. Своими руками. И тебя заставлю смотреть. Ты понял?

Минхо молчал. Он смотрел на отца, и в его голове проносились картины — крыша, звёзды, голос, сказавший «не умирай». Склад, порох, чёрная фигура, закрывшая его своим телом. Записка, которая лежала сейчас у сердца. И лицо. Острые скулы, тёмные глаза, губы, которые пахли кровью и вином.

— Понял, — сказал он, и это слово прозвучало как приговор.

Он развернулся, вышел из кабинета, не оглядываясь. Закрыл за собой дверь и прислонился к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются. В коридоре было темно и тихо. Только где-то далеко, в другой части дома, часы пробили утро.

— Минхо? — Бан Чан подошёл, взял его за плечо, заглянул в лицо. — Ты в порядке?

— В полном, — Минхо оттолкнулся от стены, выпрямился. Кровь на губе запеклась, синяк на скуле пульсировал, но он держался. — Всё хорошо. Едем.

Они вышли из дома, прошли мимо Джисона и Чонина, которые стояли у машины, не решаясь спросить. Минхо сел на заднее сиденье, закрыл глаза. Бан Чан сел рядом, дал знак водителю ехать.

Всю дорогу до квартиры Минхо молчал. Он сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на город, который просыпался, не зная, что внутри него только что разбилась ещё одна жизнь. Или не разбилась. Согнулась, но не сломалась.

— Чан, — сказал он, когда машина остановилась у его дома.

— Да.

— Тот человек. На складе. Ты видел его?

— Видел, — Бан Чан помолчал. — Чёрная одежда, маска. Стреляет лучше, чем наши. Ушёл чисто.

— Это был Хван Хёну.

Тишина в машине стала плотной, как бетон. Бан Чан смотрел на него, и в его глазах не было удивления. Только тяжёлое, болезненное понимание.

— Ты уверен?

— Уверен, — Минхо открыл глаза, посмотрел на свои руки. На них всё ещё была чужая кровь. — Он спас меня. Закрыл собой. Мог убить, но спас.

— Зачем?

— Я не знаю, — честно сказал Минхо. — Но я знаю, что он не враг. Не мой.

— Минхо, — Бан Чан говорил медленно, осторожно, как врач, который сообщает диагноз, — он — сын Хван Тэёна. Его отец — враг твоего отца. Если это всплывёт…

— Не всплывёт, — перебил Минхо. — Ты никому не скажешь. Ни Феликсу, ни Джисону, никому. Это останется между нами.

— А если он сам?

— Не скажет. — Минхо достал из кармана записку, развернул, посмотрел на знакомый почерк. — Он написал, что сам найдёт меня, когда придёт время. Значит, ему тоже есть что терять. И он… он не хочет, чтобы я умирал. Этого достаточно.

Бан Чан молчал долго. Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю, как ты просишь. Но если этот человек причинит тебе боль, Минхо, я убью его. Клянусь.

— Не причинит, — Минхо сунул записку обратно, нащупал пальцами край бумаги, прижал к груди. — Он уже причинил мне боль. Иначе. И я… я хочу узнать, почему.

Он вышел из машины, не прощаясь. Поднялся в квартиру, где его ждали кошки, тишина и утро, которое не принесло облегчения. Сохи спала на диване, свернувшись калачиком. Он опустился рядом, провёл рукой по её тёплой шерсти, и только тогда позволил себе закрыть глаза.

Перед ними стояло лицо. Острые скулы, тёмные глаза, губы, на которых была его ранка.

— Хван Хёнджин, — прошептал он имя, которое никто не должен был знать. — Я найду тебя. И тогда мы поговорим. По-настоящему.

За окном вставало солнце, разливая по комнате золотистый свет, который не мог согреть. Но внутри, там, где ещё вчера была пустота, теперь тлело что-то живое. Опасное. Ненужное в его мире. Но такое настоящее, что Минхо не мог заставить себя погасить этот огонь.

Он не знал, что в это же утро, в доме на холме, Хёнджин сидел перед законченным портретом и смотрел на лицо, которое выучил наизусть. Что его пальцы всё ещё помнили чужую кожу, а губы — вкус чужой крови. И что он тоже ждал. Ждал, когда сможет посмотреть в глаза человеку, который стал его слабостью, и сказать то, что нельзя было говорить вслух.

Две войны шли параллельно. Одна — между семьями, старая, кровавая, бессмысленная. Другая — внутри них самих, тихая, разрушительная, неизбежная. И никто из них не знал, какая из этих войн убьёт их первыми.