Идеальный враг

«Любовь не умирает. Она гниёт изнутри, отравляя всё, к чему прикасается, и превращается в ненависть, которая живёт дольше, чем те, кто её носит».

---

Когда дверь за Минхо закрылась, Ли Джэвон остался стоять посреди кабинета, глядя на деревянную створку, за которой исчез сын. В ушах всё ещё звучали его слова: «Будь у тебя дочь, ты бы хотел сына. Потому что тебе никогда не бывает достаточно того, что есть».

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была привычной. Она помогала держать себя в руках, не давала упасть в ту пропасть, которая разверзлась у него под ногами. Но сегодня боль не помогала. Сегодня она была везде — в груди, в висках, в пальцах, которые дрожали, как у старика.

А он и был стариком. Ему давно перевалило за семьдесят, и каждый день напоминал об этом — скрип в коленях, тяжесть в спине, бессонница, которая приходила каждую ночь и уходила только под утро, оставляя после себя пустоту. Но сегодня он чувствовал себя не на семьдесят. Сегодня он чувствовал себя на сто лет, на тысячу, на ту самую глубину, где время перестаёт что-либо значить.

Он медленно обошёл стол, опустился в кресло. Кожа под ним скрипнула, и этот звук показался ему голосом чего-то давно умершего. Руки легли на подлокотники, пальцы сами собой нащупали привычное место — выемку, которую вытерли годы. Но сегодня даже это не успокаивало.

Джэвон смотрел перед собой, на беспорядок, который сам же и устроил час назад. Осколки бутылки, лужа коньяка, впитавшаяся в ковёр, опрокинутая пепельница, сигаретный пепел, смешанный с каплями крови — чьей, он уже не помнил. Может, своей. Может, Джисона. Не важно. Всё это было мусором, который уберут слуги, и через час кабинет снова будет выглядеть как место, где ничего не случилось.

Но что-то случилось. Что-то сломалось сегодня не в сыне — в нём самом. Та трещина, которую он годами замазывал яростью, работой, войной, вдруг раскрылась, и оттуда полезло то, что он старался забыть. То, что он выжигал калёным железом, но оно, как раковая опухоль, пускало метастазы глубже, прорастало в кости, в мозг, в самые тёмные уголки памяти.

Он потянулся к ящику стола. Тому самому, который никогда не открывал при посторонних. Нижний, левый, с секретным замком, который знал только он. Пальцы дрожали, когда он набирал код — четыре цифры, которые не менял тридцать лет. Дата. Её день рождения. Идиотская, сентиментальная привычка, которую он ненавидел в себе, но не мог изменить.

Ящик открылся с тихим щелчком. Внутри, на бархатной подкладке, лежало несколько вещей: старая зажигалка, которую он не использовал, перламутровая брошь, так и не подаренная, и фотография.

Он взял её дрожащими пальцами, поднёс к свету лампы. Фотография была старой, пожелтевшей, с выцветшими красками. На ней была женщина. Молодая, с тёмными волосами, собранными в свободный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Она улыбалась — не той улыбкой, которую дарят фотографу, а той, которую дарят только тому, кто стоит перед объективом и смотрит на неё с любовью. Глаза — большие, тёмные, с лёгким прищуром, в котором читалась насмешка. Тонкие руки, сложенные на коленях, простое платье, которое помнило не одну стирку. Никакой роскоши. Никакой показной красоты. Просто женщина. Просто Соён.

Джэвон смотрел на фотографию, и его лицо, жёсткое, высеченное из камня, вдруг поплыло. Морщины стали глубже, глаза покраснели, губы задрожали. Он провёл пальцем по её лицу, по стеклу, которое отделяло его от неё тридцать лет.

— Дура, — прошептал он, и голос его сорвался. — Какая же ты дура, Соён.

Слова вылетали из него, как пули из разряженного магазина — бессвязно, больно, без цели.

— Я любил тебя. Ты знала? Ты знала, что я готов был отдать всё? Империю, деньги, власть — всё, что у меня было. Всё, чего я добивался. Я стоял на коленях перед твоим отцом, просил твоей руки. Я клялся, что сделаю тебя самой счастливой женщиной на свете. А ты…

Он замолчал, стиснул челюсть, чувствуя, как желваки ходят под кожей. В горле стоял ком, который не давал дышать.

— А ты выбрала его. Хвана. Этого выскочку, который умел только красиво говорить и рисовать свои чёртовы картинки. Ты предпочла его мне. Потому что он был молод? Потому что он улыбался? Потому что он не нюхал порох, не держал в руках оружие, не убивал людей, чтобы защитить то, что любит?

Фотография дрожала в его руках. Он сжимал её так сильно, что рамка врезалась в кожу, оставляя красные полосы.

— А потом ты родила ему сына. Того самого. Хван Хёнджин. Идеальный, правильный, красивый, как ты. И ты… ты умерла. Через год после его рождения. Сгорела за месяц. Врачи сказали — рак. А я знаю — сердце. Ты не выдержала. Может, той жизни, которую он тебе дал. Может, самого себя в нём. А может… может, просто устала.

Голос его сорвался на хрип, и Джэвон почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Он не вытирал её. Сидел, смотрел на фотографию, и слёзы текли по глубоким морщинам, падали на рубашку, оставляя тёмные пятна.

— Ты умерла, а он остался. Жив, здоров, богат. У него есть сын, есть империя, есть всё, что ты ему дала. А у меня… у меня ничего. Только ненависть. Только эта война, которая длится тридцать лет. Только сын, который смотрит на меня, как на врага. Только пустота, которую я заполняю кровью, деньгами, властью. Но она не заполняется, Соён. Она только растёт.

Он положил фотографию на стол, перед собой, и смотрел на неё, как смотрят на призрак, который мучает тебя всю жизнь.

— Знаешь, что он сказал мне сегодня? Мой сын. Сказал, что я никогда не бываю доволен тем, что имею. Что я хочу то, чего у меня нет. Он прав, Соён. Я хочу тебя. Тридцать лет я хочу тебя. И я ненавижу тебя за это. Ненавижу за то, что ты сделала с моей жизнью. За то, что ты выбрала не меня. За то, что умерла и оставила меня с этим. С этой болью, которая не проходит, не тупеет, не уходит. Она просто… становится частью меня. Как кости. Как кровь.

Он закрыл лицо руками, и плечи его затряслись. Тихо, беззвучно, как плачут только те, кто разучился плакать громко. Те, кто слишком долго держал всё внутри.

— Я ненавижу тебя, — прошептал он сквозь пальцы. — Я ненавижу тебя за то, что ты была моей слабостью. За то, что я не смог тебя забыть. За то, что каждое утро я просыпаюсь и думаю о тебе. За то, что каждый раз, когда смотрю на сына, ищу в нём твои черты. И нахожу. И это убивает меня. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Он убрал руки от лица. Глаза его были красными, опухшими, но в них не было жалости к себе. Была ярость. Та самая, которая двигала им тридцать лет.

— А он, — продолжил он, глядя на фотографию, — он даже не знает. Твой сын. Он не знает, что ты выбрала его отца, а не меня. Что ты могла быть моей женой, носить мою фамилию, родить мне детей. Ты могла бы быть жива. Я бы лечил тебя, возил к лучшим врачам, не дал бы тебе умереть. Я бы… я бы всё сделал.

Он замолчал, уставившись в одну точку на столе, где коньяк уже высох, оставив тёмное, липкое пятно.

— А теперь мой сын смотрит на его сына. И я вижу это. Я вижу, как он смотрит. Так же, как я смотрел на тебя когда-то. С той же тоской. С тем же бессилием. С той же глупой, слепой надеждой, что это может закончиться чем-то, кроме боли. — Он усмехнулся, и усмешка вышла страшной — кривой, надломленной, с каплями слёз, застрявшими в уголках губ. — И я должен это остановить. Потому что если они… если мой сын повторит мою ошибку, если он полюбит того, кого нельзя любить, если он выберет сердце вместо долга… он умрёт. Или я убью его. Потому что я не могу смотреть, как он идёт по тому же пути. Как он делает ту же глупость, что и я. Как он теряет себя ради человека, который не стоит его слёз.

Он взял фотографию, поднёс к лицу, провёл пальцами по стеклу, как по коже, которой больше не существует.

— Прости меня, Соён, — сказал он, и голос его был тихим, почти неслышным. — Прости, что не смог тебя забыть. Прости, что ненавижу тебя. Прости, что эту ненависть передал сыну. Но я не умею по-другому. Я не умею любить, не разрушая. Ты знала это. Ты всегда знала. Потому и выбрала не меня.

Он прижал фотографию к груди, закрыл глаза. Слёзы текли по его лицу, падали на рубашку, на галстук, который он не снял со вчерашнего приёма. Он сидел так долго — минуту, пять, десять. В кабинете было тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды, и где-то за окном начинался новый день, который не приносил облегчения.

Потом он открыл глаза. В них снова была сталь. Он аккуратно положил фотографию обратно в ящик, закрыл замок, убрал ключ в карман. Провёл рукой по лицу, стирая следы слёз, поправил галстук, одёрнул пиджак.

Когда он поднялся из кресла, это был снова Ли Джэвон — глава клана, человек, который не знает жалости, не прощает предательства, не отступает перед врагами. Только руки его всё ещё дрожали, и в уголках глаз блестела влага, которую он не мог вытереть до конца.

Он подошёл к окну, раздвинул шторы. Солнце уже поднялось высоко, заливая кабинет ярким, почти неестественным светом. В этом свете всё выглядело иначе — осколки на полу блестели, как драгоценные камни, лужа коньяка казалась кровью, а сам кабинет — полем битвы, которое только что покинули солдаты.

Джэвон смотрел на город, который принадлежал ему, на империю, которую он построил, на жизнь, которую прожил, и думал о том, что всё это не имеет значения. Потому что единственное, что имело значение, умерло тридцать лет назад, а он всё ещё носит её в себе, как пулю, которую нельзя извлечь.

— Я не позволю этому повториться, — сказал он пустоте. — Минхо не будет таким, как я. Он не будет любить того, кто принесёт ему только боль. Я убью эту любовь в зародыше. Или убью его. Потому что лучше мёртвый сын, чем сын, который повторяет ошибки отца.

Он повернулся, нажал кнопку на столе.

— Войдите.

Дверь открылась, вошёл старший охранник, высокий мужчина с лицом, лишённым всякого выражения.

— Господин?

— Усильте наблюдение за Минхо, — сказал Джэвон, и голос его был спокоен, ровен, как у человека, который только что принял окончательное решение. — Я хочу знать о каждом его шаге, о каждом звонке, о каждой встрече. Особенно… особенно если он будет встречаться с кем-то, кого мы не знаем.

— Слушаюсь.

— И ещё, — Джэвон помолчал, глядя в окно. — Этот арт-дилер. Хван Хёну. Проверьте его. Всё. От и до. Если он приблизится к Минхо ещё раз… я хочу знать об этом до того, как они успеют сказать друг другу хотя бы слово.

Охранник кивнул, вышел. Дверь закрылась, оставив Джэвона одного.

Он подошёл к столу, взял телефон, набрал номер, который знал наизусть, но никогда не использовал. Гудки шли долго, потом ответили.

— Слушаю, — голос был низким, с лёгкой хрипотцой, знакомой до боли.

— Хван Тэён, — сказал Джэвон, и в его голосе не было ничего, кроме холода. — Мы должны поговорить.

На том конце повисла тишина. Потом короткий смешок — сухой, безрадостный.

— Ли Джэвон. Тридцать лет молчал. И что же заставило тебя нарушить молчание?

— Твой сын, — сказал Джэвон. — И мой. Пришло время закончить то, что мы начали.

Он сбросил звонок, не дожидаясь ответа. Положил телефон на стол, посмотрел на свою руку — старую, узловатую, с пожелтевшими ногтями, с кольцом, которое он носил тридцать лет, с тех пор, как стал главой клана. И подумал о том, что, может быть, именно сейчас, на закате жизни, он наконец сможет сделать то, что должен был сделать давно. Уничтожить не только врага, но и ту любовь, которая их связала.

Он не знал, что в этот момент в доме на холме Хван Тэён смотрел на телефон с усмешкой, в которой не было веселья, и думал о том же. О сыне, который слишком похож на мать. О враге, который слишком долго был его тенью. И о женщине, которая умерла, оставив после себя войну, которая не закончится, пока живы те, кто её помнит.

Две семьи. Два отца. Одна любовь, которая стала проклятием для всех. И двое сыновей, которые даже не подозревали, что их судьбы были предопределены задолго до того, как они родились. И что самое страшное в этой истории не то, что их отцы ненавидят друг друга. А то, что они до сих пор любят одну и ту же женщину. И эта любовь, мёртвая, истлевшая, превратившаяся в яд, отравляет всё, к чему прикасается.

В комнате на верхнем этаже дома Ли Джэвона, в шкатулке с секретным замком, лежала фотография женщины, которая улыбалась тому, кто держал камеру. Она не знала, что её улыбка станет причиной тридцатилетней войны. Не знала, что двое мужчин будут делить её тень всю свою жизнь. Не знала, что сын, которого она родила, встретит сына того, кого отвергла, и что эта встреча станет началом конца всего, что она когда-то знала.

Она просто улыбалась. На старой, выцветшей фотографии. И её улыбка была единственным светом в комнате, где старик плакал над своей ненавистью, которая была всего лишь любовью, не нашедшей ответа.