Идеальный враг

Через час после того, как опустел подвал ресторана «Тень», Минхо уже сидел на заднем сиденье черного «генезиса», который бесшумно скользил по ночным улицам Сеула. Город горел огнями — неоновые вывески, витрины круглосуточных аптек, редкие машины такси. Дождь кончился, асфальт блестел, отражая светофоры, и от этого блеска в глазах рябило.

Минхо откинул голову на подголовник, прикрыл веки. Разговор с командой оставил неприятный осадок. Не из-за дел — дела шли ровно, насколько это возможно в их мире. А из-за слов Бан Чана. «Даже в плане чувств». Как будто у него, Ли Минхо, вообще было время и желание для какой-то романтической хуйни.

— Вы сказали — к старшему господину? — спросил водитель, косясь в зеркало заднего вида.

— Да, — Минхо открыл глаза. — В главный дом.

Отец жил не в том районе, где проходили их деловые встречи. Старик Ли — Ли Джэвон — предпочитал старые кварталы, где дома стояли плотно, но каждый был отдельной крепостью. Их семейное гнездо находилось на склоне холма Намсан, окруженное вековыми соснами и высоким забором, который сканировал каждую машину еще до того, как она подъезжала к воротам.

Охранники на въезде знали Минхо в лицо, но все равно проверили документы, заглянули в салон, сделали вид, что не узнают наследника. Минхо терпел эту процедуру каждый раз, понимая паранойю отца. Когда у тебя столько врагов, что их имена не помещаются в телефонной книге, забор становится твоим лучшим другом.

Дом внутри оказался тихим. Слуги передвигались бесшумно, в тапочках, чтобы не скрипеть паркетом. В холле пахло лилиями — свежие букеты меняли каждое утро, и запах этот, приторно-сладкий, всегда напоминал Минхо о похоронах. Он не любил лилии. Но отец любил.

— В кабинете, — шепнул дворецкий, принимая пальто.

Минхо поправил рубашку, сунул руки в карманы брюк и толкнул тяжелую дверь из ореха.

Кабинет Ли Джэвона напоминал музей. Стены в темном дереве, полки с книгами в кожаных переплетах, которые никто никогда не открывал, стол эпохи Чосон, за которым старик любил восседать, как на троне. На столе — неизменная чашка зеленого чая, пачка «Данхилл» и серебряный портсигар, подаренный каким-то японским партнером.

Сам Ли Джэвон стоял у окна, спиной к двери. Его фигура — широкая, но сутулая — четко выделялась на фоне ночного Сеула, который раскинулся внизу огненной паутиной.

— Вошел без стука, — сказал он, не оборачиваясь. Голос низкий, пропитанный табаком и годами власти. — Опять забываешь, где находишься.

— Я у себя дома, — спокойно ответил Минхо, проходя к креслу и опускаясь в него без приглашения. — Или вы всё еще считаете, что я гость здесь?

Отец медленно повернулся. Ему было под семьдесят, но выглядел он лет на пятьдесят — жесткое лицо с глубокими морщинами у рта, короткая седая стрижка, глаза, которые видели слишком много дерьма, чтобы удивляться. Он посмотрел на сына, на его расслабленную позу, и бровь дрогнула.

— Ты пьян?

— Пил виски. Это не одно и то же, — Минхо закинул ногу на ногу. — Чанбин водил аккуратно.

— Твой Чанбин… — Джэвон подошел к столу, сел, закурил сигарету, не предложив сыну. — Ладно. Я вызвал тебя не для того, чтобы обсуждать твои привычки. Есть дело.

Минхо ждал, глядя, как дым поднимается к потолку, где висела старинная люстра с хрустальными подвесками. Каждый раз, когда он смотрел на эту люстру, ему казалось, что она вот-вот рухнет и разнесет всё в щепки.

— Через три дня, — начал отец, — в отеле «Шилла» будет прием. Благотворительный фонд культуры. Съедутся все, кто что-то значит в этом городе. Политики, судьи, бизнес, наши… коллеги.

— И что с того? — Минхо слегка наклонил голову. — Обычная показуха. Я там бывал.

— В этот раз ты будешь там в другом качестве, — Джэвон выпустил дым через нос, и его лицо на секунду стало похоже на морду старого дракона. — Ты будешь представлять нашу семью. Официально. Как наследник.

Минхо почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. «Официально» в их мире означало не просто надеть костюм и улыбаться фотографам. Это означало показать всем, что Ли Минхо — это не просто «сынок», а реальная сила. И такие выходы всегда тянули за собой обязательства.

— Хорошо, — сказал он спокойно. — Приду. Что еще?

Старик помолчал, затушил сигарету, достал новую. Его пальцы, узловатые, с пожелтевшими ногтями, действовали автоматически.

— Там будут люди. В том числе семьи, с которыми нам выгодно породниться.

Минхо замер. В комнате стало тихо — так тихо, что слышно было, как где-то в коридоре скрипнула половица под ногой прислуги.

— Породниться, — повторил Минхо, и в его голосе не было вопроса. Было утверждение.

— Ты не глухой, — Джэвон щелкнул зажигалкой, затянулся. — Тебе двадцать шесть. Я ждал, давал тебе время. Ты вел дела, показал себя… неплохо. Но семья должна продолжаться. Нам нужны наследники. Кровные. Связанные с правильными домами.

— А если я не хочу?

Вопрос повис в воздухе. Минхо не повысил голос, не изменил позы, но его глаза стали жестче. Он смотрел на отца в упор, и в этом взгляде было что-то, от чего старый Ли, повидавший смерть и предательство, отвел глаза первым.

— Твои хотелки не имеют значения, — сказал Джэвон, но в его голосе прорезалась хрипотца. — Ты — Ли. Ты носишь фамилию, которую строили четыре поколения. Ты не имеешь права просто так взять и…

— Что? Не размножаться? — Минхо усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Отец, ты хочешь, чтобы я пришел на этот ваш смотр невест, выбрал себе самую красивую кобылу и через год родил вам внука? А через десять лет — еще одного маленького наследника, которого можно будет таскать на такие же собрания и объяснять, что его чувства — говно?

— Не смей! — Джэвон ударил ладонью по столу. Чашка с чаем подпрыгнула, чай пролился на бумаги, но старик даже не посмотрел. — Ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, мне самому это нравится? Но это цена. За всё — за этот дом, за машины, за власть, за то, что ты можешь ходить по Сеулу и никто не посмеет тронуть тебя пальцем. Это цена.

— Я не просил об этом, — тихо сказал Минхо.

— А кто просил? — отец вдруг устал. Вся его ярость схлынула, оставив за собой пустоту. Он откинулся в кресле, потер переносицу. — Я тоже не просил. Мой отец выбрал мою жену за три дня до свадьбы. Я увидел ее впервые в день церемонии. И знаешь что? Она оказалась умной женщиной. Мы прожили тридцать лет. Не в любви, но в согласии.

— Мать была умной, — согласился Минхо. — А я — нет. Я не хочу согласия. Я вообще не хочу никого.

— Потому что ты трус, — Джэвон посмотрел на сына с презрением, которое было слишком знакомо, чтобы ранить. — Ты боишься, что кто-то войдет в твою жизнь, увидит твое дерьмо и захочет оттуда сбежать. Или что ты сам не сможешь защитить. Но это не аргумент. Ты наследник мафии, а не монах в келье.

— Я не боюсь, — Минхо поднялся. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, но голос держал ровно. — Я просто не хочу трахаться с кем попало ради продолжения рода. Если вам так нужны наследники — заведите еще. Вы еще вполне…

— Заткнись, — рявкнул отец, и в этом рыке прозвучала настоящая угроза. — Хватит. Я сказал — прием через три дня. Ты придешь. Ты будешь улыбаться. Ты познакомишься с девушками. Все они из хороших семей, с образованием, с приданым. Ты выберешь ту, которая не вызовет у тебя отвращения. А дальше — будем договариваться.

Минхо стоял, сжимая челюсти так, что заныли зубы.

— А если я не выберу?

— Выберешь, — Джэвон взял сигарету, но не закурил, повертел в пальцах. — Или я выберу за тебя. И тогда не жалуйся, что она окажется кривой, глухой или с придурью. Я найду ту, чей отец даст нам больше. Хочешь торговаться? Торгуйся. Но не думай, что сможешь просто отмазаться.

В кабинете повисла тишина. Минхо смотрел на отца, и в голове проносились мысли, одна мрачнее другой. Он знал, что рано или поздно это случится. Знал, но гнал от себя, как гонят мысль о смерти. И вот — приплыли.

— Три дня, — сказал он наконец. — Я приду.

— Умница, — старик закурил, и в его голосе мелькнуло удовлетворение. — И надень что-нибудь приличное. Не эту свою манерную рвань.

Минхо посмотрел на свою рубашку — черную, дорогую, идеально сидящую. Рвани на ней не было ни куска.

— Я всегда одет прилично, — бросил он и вышел из кабинета, не попрощавшись.

В коридоре он остановился, прислонился лбом к прохладной стене. Воздух пах лаком для мебели и цветами. Где-то наверху часы пробили полночь.

— Хуйня, — прошептал он в пустоту. — Полная хуйня.

Он выпрямился, поправил рубашку и пошел к выходу, на ходу доставая телефон. Нужно было предупредить команду, что через три дня всем быть в парадном. И еще — надо было напиться. По-настоящему, чтобы отключиться и не думать о том, как будет выбирать себе жену, как будет лгать ей каждый день, как будет таскать на себе груз чужой жизни, которую втянул в свое дерьмо.

«Генезис» уже ждал у ворот. Минхо сел на заднее сиденье, назвал адрес — не домой, а в бар, где можно было исчезнуть до утра.

— Хён, — спросил водитель, — всё в порядке?

— В полном, — отрезал Минхо и уставился в окно на огни города, которые расплывались в мокром стекле в цветные пятна.

---

В то же самое время, только на другой стороне города, в небоскребе делового квартала, где располагалась временная резиденция итальянской делегации, Хван Хёнджин сидел в кресле с бокалом красного вина и смотрел на экран телефона.

Он приземлился в Сеуле три часа назад. Встречающие — местные люди отца — были молчаливы и предупредительны. Его разместили в пентхаусе, где пахло свежим бельем и дорогим деревом. Два охранника у дверей, полная звукоизоляция, вид на Ханган, который сейчас казался черной лентой, перерезанной золотыми огнями мостов.

Хёнджин успел принять душ, переодеться в домашнее — мягкие брюки и тонкий кашемировый свитер. Его чемоданы распаковали слуги, но он сам перенес в спальню кейс с холстом и красками. Привычка, от которой он не мог избавиться, даже зная, что здесь, в чужом городе, он должен быть собраннее.

Телефон завибрировал. Сообщение от отца.

Хёнджин открыл, сделал глоток вина.

«Приглашение прилагается. Благотворительный прием в отеле «Шилла», через три дня. Там будет вся элита Сеула, включая семью Ли. Используй документы, которые получишь. Теперь ты Хван Хёну — арт-дилер из Милана, кореец по происхождению, возвращающийся на родину. Легенда чистая. Не подведи. Отец».

Следом пришло два файла. Один — электронное приглашение на имя Хван Хёну, с золотым тиснением и печатью фонда. Второй — пакет документов: паспорт, водительское удостоверение, кредитные карты, даже диплом академии изящных искусств во Флоренции.

Хёнджин рассматривал фотографию в паспорте. Его лицо, но с более мягкой прической, без обычной жесткости во взгляде. На снимке он выглядел почти приветливым. Почти.

— Хван Хёну, — прошептал он, пробуя имя на вкус. Оно не нравилось. Слишком просто, слишком безлико. Но в этом и был смысл. Стать никем, чтобы подобраться к тому, кого нужно уничтожить.

Он отпил вино, открыл приглашение. Внизу мелким шрифтом был указан дресс-код: black tie. Список гостей не прилагался, но Хёнджин знал, что Феликс — хакер Минхо — уже мог видеть его имя в списках. Или нет? Отец обещал, что легенда чистая. Что его внесли через подставных лиц, через фонд, который давно работал с итальянцами.

Он поставил бокал на столик, прошел к окну. Сеул внизу шумел, жил своей ночной жизнью, где-то там, в этом хаосе огней и бетона, дышал человек, ради которого его вырвали из Милана и бросили в чужую страну.

— Ли Минхо, — произнес Хёнджин, глядя на свое отражение в стекле. — Через три дня мы встретимся.

В его голосе не было ненависти. Не было страха. Только холодная, выверенная пустота, которая пугала его самого больше, чем любой крик. Он подумал о том, что отец дал ему год. Что через три дня он впервые увидит врага вживую. И что от этого первого взгляда, возможно, зависит всё.

Он вернулся в кресло, взял телефон и открыл файл с легендой. Хван Хёну. Двадцать пять лет. Родился в Сеуле, в детстве уехал с родителями в Италию. После смерти родителей (несчастный случай, поддельные документы всё объясняли идеально) остался в Милане, работал в галерее, затем открыл собственное дело. Возвращается на родину, чтобы развивать культурные связи. Не женат. Детей нет. Холост.

— Холост, — повторил Хёнджин, и уголок его рта дрогнул в усмешке. — Это, пожалуй, единственное, что правда.

Он перечитал легенду еще раз, запоминая детали: улица, где якобы жил в детстве, школа, которую посещал, имена учителей. Всё было продумано до мелочей. Отец умел делать дела.

Телефон снова завибрировал. На этот раз сообщение от местного координатора: «Господин, завтра в 10:00 встреча с портовыми брокерами. Машина подана. Хорошего отдыха».

Хёнджин не ответил. Он отключил звук, поставил телефон на беззвучный режим и прошел в спальню, где на мольберте уже стоял чистый холст.

Он не мог рисовать без цели. Каждое его полотно было выплеском того, что он не мог выразить словами. Сейчас, в чужом городе, под чужим именем, с чужой целью, он чувствовал, как внутри закипает что-то, что требовало выхода.

Он взял уголь, провел первую линию. Глаза. У него уже было лицо Ли Минхо — он изучил все доступные фотографии, отчеты, видео. Улыбка, опасная и легкая. Взгляд, который смотрит сквозь объектив, как сквозь прицел.

Хёнджин начал рисовать быстро, жестко, почти агрессивно. Уголь ложился на холст жирными, черными штрихами. Лицо врага проступало из пустоты, и с каждой минутой в комнате становилось всё холоднее.

Он рисовал до тех пор, пока за окном не начал заниматься рассвет. Закончил, отступил на шаг, рассматривая работу. Получилось слишком точно. Слишком… живо. Как будто Ли Минхо стоял сейчас в этой комнате, смотрел на него и улыбался своей поганой улыбкой.

— Посмотрим, кто из нас будет улыбаться в конце, — сказал Хёнджин пустой комнате, вытирая пальцы, перепачканные графитом.

Он не лег спать. Вместо этого сел в кресло у окна, взял бокал с остатками вина и стал смотреть, как солнце поднимается над Сеулом, разливая по небу кроваво-оранжевые полосы. Город просыпался. Где-то там, в этом городе, просыпался и Ли Минхо.

Через три дня они встретятся. И тогда начнется игра, в которой ставка — жизнь. А чувства — это слабость. И Хван Хёнджин, он же Хван Хёну, не мог позволить себе слабость. Ни сейчас. Никогда.

Он допил вино, поставил бокал на подоконник и закрыл глаза. До встречи оставалось семьдесят два часа.