Глава 24
Стас пришел на танцы с синяками и ссадинами на лице. Зрелище меня несказанно обрадовало! В этот день он не сделал мне ничего плохого, вообще даже не разговаривал, что было странно. Мы танцевали вместе, но будто и не совсем. Он смотрел куда-то сквозь меня, в пустоту. Казалось, он о чем-то думает, и определенно не обо мне. О Егоре? Переживает ссору? Так или иначе, это спокойствие обрадовало меня. Но увы, оказалось, лишь затишьем перед бурей.
На следующий день я увидела в школе Егора и с горечью отметила, что синяков на лице у него больше, чем у Стаса. А дальше начались дни сущего кошмара. За то, что Егор принял мою сторону, Стас мстил нам всем. Все его бешенство обрушивалось на нас.
Каждую ночь я вскакивала от кошмаров, а утром, взглянув на свое отражение, видела, как дергается веко, то левое, то правое. А иногда сразу оба. Выходя за калитку, я попадала на войну. Одно неосторожное движение – ты убит.
Я шла в школу, сразу готовясь к новой боли – моральной или физической. Но к этому невозможно быть готовым, как ни старайся. В школе я двигалась по стенам, как пациент психбольницы: так было легче. Идя по коридорам, я старалась вжимать голову в плечи, а плечи в туловище, чтобы казаться незаметней. Из-за этого я стала сутулиться.
Когда мы пересекалась со Стасом – а это в последнее время случалось довольно часто – начиналась охота. Мне негде было спрятаться, я чувствовала себя грызуном, вдруг оказавшимся в открытом поле. Над полем кружат хищные птицы. Зверек как на ладони.
Стас поджидал меня на выходе из кабинетов. Я пыталась убегать, но получалось не всегда. Когда рядом были учителя, он прижимал меня к стене, и мы напоминали влюбленных. Но на самом деле он брал меня за руку и стискивал ее так, что трещали кости. Иногда – хватал меня за шею и душил. Одаривал щипками, от которых оставались лиловые синяки. А когда рядом никого не было, он действовал открыто: толкал меня об углы и дверные косяки, кидал на пол. Мальчишкам тоже доставалось неслабо: жесткие удары ногами под колено, в живот, по лицу стали обыденностью.
Когда он не причинял боли, то с улыбкой осыпал обидными шутками или оскорблениями. Этого хватало, чтобы выбить меня из колеи. Он не оставлял меня в покое. Постоянно напоминал о себе, чтобы я ни на секунду не забывала, что идет война. Он медленно сводил меня с ума, сильнее с каждым днем.
Не было спасения и после школы: Койоты поджидали нас у домов. Как-то после школы мы собрались к Роме, у его дома увидели стаю и дали деру. Они гнали нас по всему городу. Этого, на удивление, я боялась меньше, чем погонь в школе. Школа – замкнутое пространство, там негде спрятаться. Город большой, и в нем столько неизведанных мест...
Наконец я поняла: моя жизнь окончательно и бесповоротно изменилась.
Самое ужасное, что приходилось заниматься танцами. Мой партнер, который пару часов гнал меня, как скотину на убой, теперь нежно меня обнимал, держал мою ладонь, под романтическую музыку кружился со мной в медленном вальсе. Смотрел на меня с такой нежностью, будто мы – влюбленные-молодежены, исполняющие первый свадебный танец.
Это выматывало меня сильнее, чем щипки и толчки об углы.
В школе я все-таки нашла одно убежище: пряталась в женском туалете. Запиралась в кабинке, ложилась на пол и сворачивалась клубочком. В этом холоде и грязи мне было хорошо, здесь я чувствовала себя в безопасности хотя бы на несколько минут. Здесь он не мог добраться до меня. Я закрывала глаза и думала о чем-то приятном. О белках, одуванчиках в поле, о маленьких разноцветных птичках, о сладостях, которые падают с неба. О бабушке, от которой всегда пахнет чем-то вкусным, о друзьях и всех счастливых моментах, которые у нас были. Таким образом я хотя бы как-то сохраняла рассудок. Но время умиротворения заканчивалось, я с тоской поднималась и шла на войну.
Конечно, случались у меня и более радостные моменты. Например, мы с Дашей выступили на реферативных чтениях и заняли первое место. Мы могли вздохнуть свободней – одним предметом сдавать меньше. Мы стали активней готовиться к другим экзаменам, а также к последнему звонку. Ходили по магазинам, выбирали наряды – белые блузки и черные юбки – и искали красивые ленты для волос. Но мне было грустно.
Конечно, последний звонок девятых классов отличается от выпуска одиннадцатых, но все же... Половина нашего класса уходит из школы, наши параллели объединяют. Я была из тех, кто останется, и умирала от ужаса: Стас, по слухам, тоже собирался остаться. Это означало, что мы будем учиться в одном классе...
Все говорили только про выпускной. Даша прожужжала мне все уши разговорами о платьях, мама не отставала – она обожает подобные мероприятия, где можно и самой покрасоваться, и полюбоваться на дочь. Мама еще не знала, что на выпускной я идти не собиралась, и я не представляла, как ей об этом сказать. Впрочем, классная руководительница опять разрушила все мои планы, придя к нам на урок в один из дней.
– Кто еще не сдал деньги на выпускной? Колесников, Андреева, Мицкевич? Когда деньги будут?
– Я не пойду, – сказала Андреева.
– Я тоже, – повторил Колесников.
– И я, – повторила за ними я.
Первые два ответа учительница выслушала равнодушно, но когда я сказала, что не иду, она нахмурилась.
– А причина?
– Уезжаю, – соврала я.
– Мицкевич, после уроков зайди ко мне, – ее тон не предвещал ничего хорошего.
Я пришла после уроков в наш кабинет. Классная говорила много всего. Что я поступаю эгоистично, так как на линейке будет городская пресса и разные уважаемые люди, а также спонсоры, у которых школа долго выпрашивала оборудование, полы, зеркала для танцевального класса. Выпускной – уникальная возможность показать, какие таланты есть в школе и что школе этот класс просто необходим! А главные таланты – ведущая пара. Мицкевич и Шутов. А я собираюсь так подвести всю школу! Казалось, слова «школа» и «подведу» прозвучали уже раз сто. Также она пыталась шантажировать меня рефератом: говорила, что результаты легко аннулировать. Когда она поняла, что угрозы не помогут, то поменяла тактику: принялась обещать какие-то поблажки и поощрения.
Она давила, давила на меня. Я и так была на нервах, поэтому не выдержала и сдалась – лишь бы она оставила меня в покое. Я согласилась идти на выпускной. «Это всего лишь еще один танец, не более», – уговаривала я себя.
Тысячу раз я пожалею, что согласилась. Ведь выпускной – это тот самый день, с которого начинается моя история. День, когда я перестала существовать. Но пока я не догадывалась об этом.
* * *
Дни шли, как череда кошмаров. Я жила в вечном страхе и ожидании команды «беги!». В один из таких кошмарных дней после школы нас опять поймали и затащили в гаражи.
– В красном углу ринга крадущийся тяжеловес, в синем углу ринга наш чемпион многократных поединков, обожаемый неподражаемый Дэн-гора! Поприветствуем наших борцов! – Стас свистнул и захлопал в ладоши.
Ромка жался к гаражу. Дэн весело подпрыгивал, то приближаясь, то отдаляясь, все больше запугивая его. Дэн был крупнее и, вдобавок, профессионально занимался боксом. У Ромки не оставалось шансов. Ведь если ты загнан, тебя ничего не спасет. Никакое владение боевыми искусствами не поможет, когда четверо зажали тебя в угол и выкручивают яйца. Эту истину я узнала от мушкетеров. Помогут только быстрые ноги. А еще нужны быстрые мозги, которые, почуяв опасность, мгновенно дадут ногам команду. Мы, к сожалению, быстрой соображалкой не обладали. Поэтому и оказались там, где оказались.
Ромку и Дэна окружили в кольцо. Я, Антон и Серега были частью этого кольца. Нас крепко держали. Сзади меня стоял Стас.
– Кто рискнет поставить на крадущегося тяжеловеса? – весело кричал он. – А? Ставки высокие, если шляпа выиграет, победитель получит кучу бабок. Ну же? Никто не хочет? Ну, тогда я поставлю. – Стас достал из кармана мятые деньги.
Кто-то хмыкнул.
– Ты нам до сих пор не отдал за нее. – Один из его друзей кивнул на меня. – Спорил, что протянешь ее, а сам дал заднюю. Она небось еще целка, а? Вот пока мы тут бои смотрим, пошел бы с ней за гараж да дернул. Время только теряем.
Я задрожала. Они говорили обо мне так, как будто я была вещью. Стас опустил мне руки на плечи.
– У меня еще есть время, – холодно ответил он.
– Так не годится, Стас! Сказал – значит, делай.
Сердце забилось сильнее. Я молилась о том, чтобы сейчас кто-нибудь из учителей зашел сюда и всех разогнал, и мы с ребятами могли просто уйти.
– Я сам решу, когда и что мне делать, – огрызнулся Стас. – Разговор окончен.
Всеобщее внимание вернулось к центру круга, где должно было начаться интересное кино. Но тот друг Стаса не унимался.
– Но это не по-пацански, Стас! Тогда деньги отдавай и признай, что проиграл.
И снова все развернулись к нам. Мало кто рискует спорить со Стасом, и парни не могли оставить это без внимания. Они начисто забыли о Ромке. Кольцо стало сжиматься вокруг Стаса и того, кто бросил ему вызов. Я умирала от страха. Я понимала: признать поражение в споре значит показать себя слабым. Девяносто девять процентов, что Стас не пойдет на это. Чтобы выиграть спор, ему всего-то нужно... лучше об этом не думать.
Стас мягко отстранил меня, подошел к своему приятелю, вытащил из кармана мятые деньги и... бросил ему в лицо.
– Подавись.
А затем он развернулся и пошел прочь. Койоты пораженно смотрели ему вслед. Без Стаса забава с боями уже никому не была интересна, поэтому нас просто отпустили.
Я не думала о его поступке. Я устала искать во всех его действиях логику. Как же я хотела вообще больше никогда не думать об этом человеке, стереть его из памяти...
После каждого кошмарного дня мы уходили к мосту – он стал нашим убежищем. Мы садились на самый край, свешивали ноги, смотрели на реку. Болтали о девчонках, ракетах, космических кораблях, книгах и фильмах. В этом месте действовало негласное правило: не упоминать Стаса Шутова. Это место – одно из немногих, где он не мог нас достать. Оно принадлежало только нам. Здесь мы были свободными.
В один из майских выходных вдруг приехали мама с дядей Костей. Они не были у нас долго, и мне, как никогда, захотелось провести вечер с мамой, чтобы она сидела рядом, улыбалась и весело рассказывала всякие глупости.
– Ой, Томусик, ты что-то плохо выглядишь, – озабоченно сказала она, войдя в дом. – Не высыпаешься?
– Да, – кивнула я. – Учеба, скоро экзамены...
Мама обхватила мое лицо руками и стала пристально разглядывать.
– Кожа плохая и волосы... А с губами просто ужас... У меня с собой все есть, мы вечерком приведем тебя в порядок.
Мы прошли в гостиную, мама стала рыться в своих многочисленных косметичках.
– Вот этот крем тебе подойдет. А это – маскирующий карандаш, он скроет недостатки... Вот эта помада лечебная, а еще сверху вот этой намажешь, она хоть цвет губам придаст, а то они у тебя какие-то блеклые. Может, тебе еще румяна?
Я молча кивала, а мама все говорила и говорила.
На некоторое время я ушла к себе, заперла дверь и подошла к зеркалу. Сняла одежду, оглядела кожу. На руках темнело несколько мелких синяков; два покрупнее – на животе, самый большой – на бедре. Последний я получила, когда Стас загнал меня в пустой кабинет и, толкнув, ударил о парту. Затем я посмотрела на свое лицо. Бледная кожа, под глазами – круги, взгляд потухший, пустой. Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой и вымученной. Губы правда были все в ранках – я часто кусала их до крови. Волосы стали совсем плохими из-за того, что, нервничая, я запутывала концы в узлы и рвала их.
Вечером мы с мамой наконец-то остались одни. Она колдовала надо мной – мазала мою кожу и волосы кремами и маслами. Я немного расслабилась и вдруг мучительно захотела рассказать ей обо всем, что со мной творится; поделиться всей болью, которую я испытала за этот год. Невозможно нести в себе такое бесконечно.
– Мам, я хотела с тобой поговорить... – замялась я, собираясь с духом.
– Конечно! – оживилась она. – О чем? О мальчиках? Давай посплетничаем!
Я тяжело вздохнула, не зная, как объяснить.
– Да, есть один мальчик... Но поговорить хочу не совсем о мальчиках, а о самой ситуации. Потому что я не знаю, как дальше...
Тут у мамы зазвонил телефон.
– Прости, Томусик, это срочное по работе...
Она поднесла телефон к уху. Закончился разговор только через пару минут.
– Да, что ты там говорила? Что-то про мальчика... – напомнила она. – А он красивый? А я его знаю? А у вас с ним любовь?
Некоторое время я не отвечала. Наверное, этот звонок был неспроста. Он дал мне время подумать еще раз. А стоит ли говорить ей правду? А поймет ли она меня? Как вообще можно коротко объяснить весь этот кошмар? Нет... я пока не могу. И я сказала:
– Да нет, это неважно. Ерунда. Я уже и забыла, что хотела сказать.
Мама подозрительно посмотрела на меня. Похоже, не поверила, но и настаивать не стала.
– Ну, если захочешь обсудить мальчиков, ты знаешь, к кому идти.
– Конечно! – пообещала я.
Вечером мы смыли с меня всю эту липкую косметическую дрянь. На мой взгляд, ничего не изменилось, но мама была в полном восторге.
– Какая кожа стала мягкая! Губы порозовели! А волосы как блестят!
Я смотрела в зеркало и видела только маленькую девочку, замученную и затравленную. Но мама видела что-то другое. Оно и к лучшему.
Вечером мы сидели в саду у костра, завернувшись в пледы. Мама пила вино, я – горячий чай. Мама рассказывала о своей работе, о каких-то выставках, об одежде, разных местах и странах, где она хочет побывать. Я смотрела, как пляшут в пламени желтые искорки, вдыхала вкусный запах вечера – смесь ароматов молодой листвы, сырой земли и дыма. По телу разливалось тепло. Я хотела продлить этот момент, каким-то образом заморозить его, навсегда остаться в нем. Но выходные прошли, и снова началась война.
* * *
Ничего не изменилось. Один кошмарный день сменялся другим. Я отсчитывала время до конца учебного года, с нетерпением ждала, когда же кончится весь этот ужас. А кончится ли? Я смогу уйти от кошмара, только запершись в доме. Но я уверена, что Стас и в этом случае найдет способ добраться до меня.
В один из майских дней я возвращалась домой. Голова была забита всякими мелочами, которые предстояло сделать для последнего звонка. Я шла обычным путем – через дыру в бетонном заборе с обратной стороны школы. Едва я перелезла через нее, на той стороне меня встретил Стас. Я быстро дернулась обратно, но он схватил меня за капюшон кофты, дернул назад. Капюшон натянулся и сдавил горло, я закашлялась.
Он с улыбкой ударил меня о бетонную стену. Я зажмурилась. Стала считать. Раз. Два. Три... Это не может продолжаться вечно. Нужно перетерпеть несколько минут – и все кончится. Он наиграется и отпустит. Нужно только перетерпеть.
– Сегодня мы еще не виделись. Я соскучился, – ласково сказал он.
Я стиснула зубы. Четыре. Пять. Шесть...
– Еще одна твоя жалкая лазейка? Все надеешься убежать? Найти место, про которое я не знаю? Ха! Такого места нет.
Он прижал меня к забору. Протянул руки, стал разглаживать складки на моем капюшоне.
– Что у тебя с лицом? – недовольно сказал он. – Ты так жалко выглядишь, что я сейчас расплачусь.
Семь. Восемь. Девять...
– Отпусти ее, Стас! – послышалось рядом. Это был Егор.
Он пролез в дыру и встал возле нас. Стас нахмурился.
– Опять ты. Чего тебе надо от нее?
– Оставь ее в покое, – ответил Егор. – Ты пугаешь ее. Делаешь ей больно.
– И что? – удивленно уточнил Стас. – Мне так хочется.
Егор замешкался: наверное, не знал, что ответить на такое. Но через секунду лицо его посуровело, он сказал тверже:
– Отпусти ее.
Стас посмотрел куда-то в сторону, коротко кивнул. Из-за угла появились Койоты, человек пять. Они подошли и окружили нас, явно готовые защищать вожака. Егор с тревогой оглядел всех. Конечно же, он все понимал. Он один, а их вместе со Стасом... шестеро. Он ничего не сможет сделать. Он не сможет мне помочь. Я жалась к стене, со страхом следя за происходящим. Двое схватили Егора, чтобы он не смог вырваться.
– Она моя игрушка, – тихо сказал Стас, внимательно глядя на него. – Никто. Не посмеет. Ее. Отнять. Я могу сделать с ней все, что захочу.
Он крепко обхватил руками мое лицо, я попыталась вывернуться, но мне не удалось.
– Захочу – буду беречь... – Он грубо, болезненно поцеловал меня в губы, а потом оттолкнул и с вызовом посмотрел на Егора. Тот выдержал этот взгляд. – Захочу – сломаю. – Его голос был как лед.
Я не успела ничего понять: Стас схватил меня за запястье, поднес руку к стене и с силой провел моей ладонью по бетону. Кожу обожгло, я вскрикнула, и тут же Стас отпустил меня. Я прижала руку к груди. Содранная до крови кожа пылала. От боли на глазах выступили слезы.
– Не трогай ее! – крикнул Егор и яростно дернулся ко мне, но его крепко держали.
Стас подошел к нему. Посмотрел в глаза, прищурился. По-акульи улыбнулся: вроде и улыбка, но с угрозой.
– Зачем она тебе, а? – спросил он, поправив воротник куртки Егора. – Почти год прошел – тебе все равно на нее было. А сейчас вдруг забеспокоился. С чего бы вдруг? Совесть проснулась?
– Может, и совесть, – холодно ответил Егор.
– Найди себе свою игрушку. И играй с ней в прекрасного принца. Спасай ее от злых чудовищ. Но мою не трогай. Пойдемте, парни.
Егора отпустили. Стая ушла. Я прислонилась к стене, все так же прижимая к груди руку. Все внутри кипело от злости и обиды. И злилась я сейчас на Егора – это ведь из-за него сейчас Стас взбесился. Если бы не он, Стас, скорее всего, просто бросил бы мне пару оскорблений и ушел бы.
Егор подошел ко мне.
– Очень больно? – спросил он.
Я молча кивнула. Он положил руку мне на плечо.
– Я не оставлю все это так. Я что-нибудь придумаю, обещаю.
Я не выдержала и бросила ему в лицо:
– Просто оставь нас в покое!
– Что? – Он удивленно посмотрел на меня.
– Оставь нас! – повторила я. – Ты только хуже делаешь! Из-за тебя он сейчас такой.
– Нет, ты не понимаешь, – мягко возразил он. – Это все можно прекратить, Стаса можно образумить. Я смогу. Точнее... мы вместе с тобой.
– Как? – спросила я с отчаянием. Разве можно образумить чудовище?
– Я не просто «один из Койотов», Том, – серьезно и грустно ответил Егор. – Нас со Стасом многое связывает. Я могу на него влиять, в отличие от других. Ко мне он может прислушаться, только это не просто и не вот так сразу. Над этим надо работать. Нам вместе.
«Многое связывает...». Вникать в это просто не было сил. Я безнадежно оборвала его:
– Егор, просто оставь. Ты не такой, как мы. Мы пропащие, понимаешь? Тебе нас не спасти, это наша война, а не твоя.
Я надела капюшон и пошла прочь, не отрывая взгляда от земли и прижимая к груди содранную ладонь.
Вечером я вылезла на крышу. Долго смотрела в небо, искала знакомые созвездия. Я подошла к самому краю. Посмотрела вдаль, на соседские дома. Почти во всех горел свет. Я вглядывалась в каждое окошко и представляла, что за каждым из них сейчас за столом сидит счастливая семья.
Я положила на металлическую поверхность крыши листок бумаги. Чиркнула зажигалкой, подожгла его. Смотрела, как сгорает вещь, которой я дорожила больше всего на свете. Лист бумаги чернел, его уголки закручивались, одна за другой пропадали буквы. А потом пропала и вся надпись, сделанная странным, причудливым почерком – с наклоном влево, а не вправо.
«В окошко – улыбку, а из окошка – смех».
Огонь пожирал бумагу и выплевывал пепел. Ветер подхватывал его, и вместе с пеплом уносились прочь мои наивные мечты. Мои прекрасные детские воспоминания. Моя надежда. И слепая вера в то, что все будет хорошо.