Глава 29
Начинается все то, чего я боялась. Угробив посуду, бабушка успокаивается и звонит в Москву. Я запираюсь в комнате, чтобы избежать лишних вопросов, но это помогает ненадолго. Приезжают мама с дядей Костей.
– Тамара, открой дверь.
– Открой дверь немедленно!
– Томочка, пожалуйста, открой нам.
Я лежу на кровати и думаю о поступке Чудовища. Но чем больше я думаю, тем больше запутываюсь. Злость по-прежнему съедает меня.
Я не могу сидеть в комнате вечно, и в конце концов приходится открыть дверь. Родные садятся ко мне на кровать.
– Почему ты не сказала нам?
– Мы же самые близкие тебе люди...
– Мы бы всегда помогли тебе...
– Тома, проблема одного – проблема всей семьи...
На меня обрушивается шквал запоздалых слов. Я ухожу в себя.
– Тома, скажи хоть что-нибудь!
– Тамара, не молчи!
– Говори, говори!
В итоге они лишь доводят меня до слез. Мама гладит меня по голове.
– Ну успокойся... Ему не сойдет это с рук. Мы посадим его надолго, сделаем все, чтобы ты не увидела его больше никогда...
А я молчу. Я теперь всегда буду молчать. Словами не выразишь то, что я хочу сказать.
На ночь мама дает мне какие-то успокаивающие таблетки. Делаю вид, что проглотила. Мне они не нужны. Я не хочу успокаиваться. Притворяюсь, что засыпаю. Родные уходят. И еще где-то час я слышу, как мама с бабушкой ругаются:
– Это ты виновата! Уткнула нос в свои торты и не видишь, что тут вообще творится! Довела моего ребенка, а мне теперь мучайся, по врачам ее таскай!
– Я виновата? Это ты спихнула на меня свою дочь, а сама любовь крутишь, вот и посмотри, что из этого вышло! Ты никудышная мать!
– Не смей меня винить! Не тебе судить о моей жизни!
Вскоре к ним присоединяется пришедший с работы дедушка. Его громкий голос предупреждает всех о том, что он сейчас пойдет крушить соседский дом.
Дяде Косте с трудом удается уговорить всех успокоиться до утра, а сейчас пойти спать. Но никто не разошелся, они продолжили общаться, только теперь уже тише.
Под их ругань я достаю из ящика старые краски. Подхожу к стене, прямо к изголовью кровати, и рисую глаза. Огромные, голубые, как небо ясным морозным утром, крапинки вокруг зрачка темно-желтого цвета – небо во время сильной летней грозы. Черный контур, желтые зрачки. Глаза получились дикие и злобные; именно они всегда стоят передо мной, но сегодня я спрячусь. Забиваюсь под кровать. Тихонько всхлипывая, засыпаю.
Эту картину мама наблюдает утром, войдя в комнату, чтобы меня разбудить. Она сразу созывает семейный совет. Мама принимает решение увезти меня в Москву, чтобы я отвлеклась от всего. Но сначала они собираются к Шутовым – поговорить со Стасом. Меня они не берут, а возвращаются довольно скоро. Сидя на лестнице, я подслушиваю их разговор. Насколько я поняла, ничего не получилось: мать Стаса просто не пустила их в дом, когда узнала, с какой целью они пришли. Пытается защитить сына. Теперь Стаса будут тщательно прятать...
В этот же день меня тащат в полицию, где я провожу пару ужасных часов. Сижу за старым письменным столом и карябаю ногтями облупившееся покрытие. Я стараюсь говорить мало, но из меня неумолимо вытаскивают информацию. Мама сидит рядом и постоянно трогает рукой мою спину, словно подталкивая и заставляя говорить. Я не хочу. Хочу молчать. Высокий участковый с каменным лицом стучит по старенькой клавиатуре и записывает мои с трудом сказанные слова.
Я пытаюсь представить, что происходит в это время в доме Стаса. Наверное, его мама плачет, в панике звонит его отцу, и он приезжает. И вот они обсуждают проблему. Как ведет себя чудовище? Спокойно ли оно? Напугано? Что оно делает сейчас и о чем думает?
* * *
Как и всегда, утро Ирина Шутова начала с кофе. И как в любое утро за последние этак года три, она добавляет туда довольно большую порцию ликера. Иначе в этом сумасшедшем доме просто не выжить. Всюду страшный бардак, но убираться нет сил. Нет сил даже помыть голову или сменить халат, вчера облитый вином. Ни на что нет сил. Муж ушел почти два года назад, и все это время Ирина пребывает в непроходящей депрессии, которую может немного приглушить только до краев налитый бокал.
Звонок в дверь – Ирина морщится. Она не любит утренних гостей. Смотрит в окно – это соседи. Родители Мицкевич, мать и отец, или, кажется, это ее отчим? Да впрочем неважно. И что им нужно в такую рань? Они вообще нечасто захаживают в гости.
Ирина открывает дверь. Мать Мицкевич, Ольга, переходит к делу с порога:
– Ирина, здравствуйте, нам нужно поговорить со Стасом. Он дома?
Кажется... что-то не так. Это явно не дружеский воскресный визит на чашку кофе.
– Нет, его дома нет, – быстро лжет Ирина. Дети сейчас в комнате Яны, играют в какую-то очередную дикую игру – еще один повод выпить кофе с ликером. – А зачем вам Стасик понадобился?
Соседи переглядываются. Ольга протягивает какие-то листы.
– Думаю, лишние слова тут не нужны. – На щеках ее выступают красные пятна. – Это записано в полиции со слов нашей дочери.
Ирина быстро пробегает взглядом строчки. Не нужно читать все, чтобы понять, о чем речь. Колет сердце. Сжав губы, она возвращает листок обратно и сухо говорит:
– Это все ложь, Стас бы никогда такого не сделал. Наверняка она сама все выдумала, не первый раз подобное... Девчонки влюбляются в него, а когда он не отвечают взаимностью, начинают мстить. Одна уже подавала липовое заявление об изнасиловании...
Ольга уже стоит вся красная от злости. Даже не может подобрать слов.
– Да как вы смеете в чем-то обвинять мою дочь? Ваш сын – мерзавец, мы упрячем его за решетку. – Она подступает на шаг. – Позовите его сейчас же!
– Я буду разговаривать с вами только в присутствии адвоката! – отрезает Ирина и тянет на себя дверь.
– Правильно, ищите адвоката! И самого лучшего! – кричит ей вслед соседка. Муж успокаивает ее. – Может, вашему ублюдку хоть немного сократят срок! Лет до пятнадцати!
Волна ярости такая, что Ирина скорее захлопывает дверь. Прислоняется к стене и дает волю слезам. Руки трясутся. Она подходит к бару. Наливает себе виски, кидает два кубика льда. К черту кофе, сейчас нужно что-то покрепче.
* * *
Стас играет с Яной в психушку. Он надел на нее свою рубашку задом наперед и сзади завязал рукава. Яна должна освободиться как можно скорее. Стас потарапливает ее, иногда тыкая пальцем в бок.
Дверь в комнату резко открывается. На пороге стоит мама.
– Даже не буду спрашивать, чем вы здесь занимаетесь, – устало говорит она.
– Мы играем, – быстро отвечает Яна.
Она никогда не жалуется на брата, чтобы он ни вытворял – слишком его любит. Любит проводить с ним время, пусть даже некоторые их игры далеки от детских. Вот вчера они играли в гильотину и парашютистов, позавчера делали яд, а потом морили им мушек и ос. И в этих странных играх Яна страдает больше всего – от гильотины у нее осталось несколько мелких порезов, от игры в парашютистов в коленке до сих пор что-то скрипит и хлюпает, а от того, что она не надела защитную повязку, когда они варили яд, у нее начался сильный кашель, не проходивший всю ночь.
– Мне сейчас нет до этого дела, – раздраженно обрывает мама. Кажется, что-то случилось. Она достает какие-то листки бумаги. – Стас, что это такое?
Он спокойно смотрит то на мать, то на документ.
– Не знаю, тебе виднее.
Она окидывает тяжелым взглядом сначала Яну, потом – снова Стаса и просит его:
– Выйди. Мне нужно с тобой поговорить.
Стас кивает на сестру.
– Говори здесь. Я все равно ей расскажу позже.
К нападению он вполне готов. И, видя это, мама вдруг взрывается слезами.
– Значит, это правда! – Она кидает в него листами. Это оказывается копия полицейских материалов. – Ты... ты чудовище! Господи, за что мне это! Что она тебе сделала, Стас? Эта бедная девочка? За что ты так с ней?
– Ма, ты присядь... – тихо предлагает Стас и подводит ее к кровати. Яна стоит рядом, все также с завязанными за спиной рукавами, и ничего не понимает.
* * *
Мама еще долго плачет. Севший рядом Стас смотрит куда-то вдаль, будто сквозь стены, и молчит. Справа от него садится Яна. У нее жутко чешется нос, но она боится попросить брата ее развязать: понимает, что в семье случилась какая-то беда, сейчас не до нее. Стас злится, мама тоже.
Она требует от него каких-то объяснений. Вскоре Яна понимает, что речь идет о девочке, про которую Стас столько рассказывал ей раньше. Эту девочку Яна всегда считала Стаськиной невестой, но судя по маминому плачу, недавно Стас сделал этой девочке что-то очень плохое. Вообще-то он часто делает кому-то больно или плохо. В дом часто приходят родители тех, кого Стас обидел, довел до слез. Но здесь явно что-то другое, куда хуже. И что теперь будет, Яна не знает. Ей жаль брата, она всегда на его стороне.
В конце концов мама встает с кровати и уходит в гостиную, где, судя по звуку, наливает себе очередную порцию алкоголя. Стас с Яной остаются одни.
– Поиграем еще? – тихо спрашивает она. Пусть будет психушка – лишь бы вернуть ту семью, которая была еще сегодня утром.
– Нет, гном. Сегодня мы больше играть не будем, – так же тихо отвечает брат.
Яна замечает, какими же печальными стали его глаза. Он выходит из комнаты, и только тут Яна вспоминает о своей «смирительной рубашке». Тяжело вздыхает. Тщетно пытается развязаться самостоятельно. В конце концов она смиряется с тем, что в таком виде ей придется ходить, пока про нее кто-нибудь вспомнит.
Сквозь приоткрытую дверь Яна наблюдает за родными. Ничего интересного не происходит – они чего-то ждут. Или кого-то? Вскоре раздается звонок в дверь... это отец. Как редко он теперь бывает здесь.
Отец нервно ходит по гостиной, его голос грохочет подобно раскатам грома.
– Зачем? Зачем ты ходил к этим людям? – кричит он на Стаса. – В первую очередь тебе нужно было бы прийти ко мне, мы бы смогли что-нибудь придумать... Ты сам все им выложил! А вдруг они записали все на диктофон? Это же прямые улики! Просто слова этой девки ничего не значат, нет никаких доказательств... А ты поступил как идиот. На хрена? Облегчить душонку? Совесть сгрызла? О, боже! Подумал бы о деньгах! Мы потратили бы гроши на это дело, а теперь на адвокатов уйдут бешеные бабки! Мало того, что мой сын псих, так он еще и дебил...
Стас равнодушно слушает. В этом весь отец – никогда ничему не ужасается и не радуется, просто во всем ищет «коммерческую составляющую». Смотрит на мир вот так.
– Твой переезд откладывается, – сообщает отец Стасу таким тоном, будто подводит итоги. – Запру тебя в доме до тех пор, пока не станет ясно, что из всего из этого выйдет. – Он переводит взгляд на маму. – Где моя дочь?
– Не знаю, – пожимает она плечами. – Наверное, у себя.
– Оторвалась бы от бутылки да посмотрела бы... – ворчит он. – Что это за мать, которая не знает, где находятся ее дети...
Он делает шаг в сторону комнаты Яны. Та отскакивает от двери, садится на кровать. Ей будет стыдно, если отец узнает, что она подслушивала.
– Так что же, не хочешь больше забрать ее себе, а? – кричит ему мама. – Что же отказался от нее? Потому что не нужна она тебе больше! Никто тебе не нужен! Семью новую завел, а старых детей просто вычеркнул!
– Истеричка! – огрызается отец и открывает дверь.
– Привет, пап, – спокойно говорит Яна.
– Привет, дочь. О, боже, что это на тебе надето? – ужасается он и входит в комнату.
– Смирительная рубашка. Мы со Стасом играли просто...
Он помогает ей развязаться.
– Нет случайно еще одной такой же? Вашу мать усмирить?
Яна качает головой. Отец снимает с нее рубашку. Яна потирает руки и с удовольствием чешет нос.
– Малыш, я спрячусь у тебя тут ненадолго. Хоть в тишине побуду. – Отец закрывает глаза и начинает массировать виски.
– Пап, – тихо окликает его дочь. – А что теперь будет со Стасом?
– Не знаю, малыш, – вздыхает он. – Знаю только, что он в большой беде. И что его надо спасать.
– А мы спасем его?
– Мы сделаем все, что сможем. – Отец целует ее в макушку.
* * *
«Удивительно, насколько быстро две всклокоченные рассерженные курицы могут превратить официальную встречу в балаган. Зря они все это затеяли. И для чего?»
Обе стороны наняли раздутых и напыщенных адвокатов, пытаясь пустить пыль друг другу в глаза. Две семьи захотели встретиться и все обсудить, чтобы к чему-то прийти, решить, нужно ли доводить дело до суда. Местом встречи почему-то сделали сделали дом Мицкевич. Зря это все, лучше бы встретились на нейтральной территории, или вовсе бы не встречались.
Все в сборе. Сидят на кухне за большим обеденным столом. Адвокаты, родители Стаса, Томкины родители... И сама она. Стас морщится. Зачем они позвали ее, ну? Ей и так не слабо досталось. А здесь, в своем доме, в присутствии врага... это больно для нее. Но кажется она на удивление спокойной, ведет себя будто гость – просто наблюдает и слушает. Как будто все, о чем здесь говорят, к ней напрямую не относится. Она думает о чем-то своем. Это странно. Неужели она не хочет, чтобы все было по справедливости? Или... Стас иногда посылает ей взгляды, тщетно пытается прочитать мысли, но она не смотрит на него. Делает вид, будто его не существует.
Насчет куриц... Его собственная мама и мама Томы покраснели от злости и вот уже несколько минут разъяренно кудахчут друг на друга. А начиналось все мирно: обе сидели белые как мел и сжимали губы, как бы показывая всем, что разговаривать «с этими людьми» ниже их достоинства. Но естественно, павлины с клеймом юриста на лбу не смогли решить вопрос мирно, только бросались друг в друга какими-то заумными фразами. В конце концов клиентки потеряли терпение и начали бросаться друг в друга фразами попроще да покрепче, а Стасу стало смешно. Просто цирк какой-то...
Исход встречи понятен заранее: все переругаются и разойдутся. Мицкевичи пообещает Стасу двадцать лет тюрьмы, а Шутовы, в свою очередь, посоветуют Томе меньше врать да обратиться к психотерапевту. Примерно так и выходит, только Томина мама все портит. Когда Стас встает с места и идет к двери, она обращается к нему:
– Стас, пожалуйста, скажи мне, за что? Я – мать. Мне нужно это знать. За что ты так обошелся с моей дочерью?
В ее голосе нет ненависти – только отчаяние. И это заставляет Стаса остановиться. Пару секунд он стоит спиной ко всем, потом оборачивается. Усмехается и дерзко смотрит ей в глаза:
– Да просто потому, что я злобная психованная мразь и только-то.
Он выходит, не дожидаясь ответа. Но там, на улице, где никого нет, можно перестать притворяться. Одно-единственное чувство заполоняет сущность Стаса целиком.
Он рассказал им все – но не потому, что таким образом хотел получить прощение. Нет. Ему плевать, что с ним будет, плевать на адвокатов и на деньги отца, плевать на исход дела. Он сделал то, что хотел, ничего не прося взамен. Он всегда делает то, что хочет.
Он с удивлением прислушивается к новому чувству. Теперь он вроде бы связан по рукам и ногам, прикован к дому, к суду, черт знает к чему еще... Его мечта уехать и начать жизнь заново рухнула. И несмотря на все это он чувствует: ничто больше не держит его, не сдавливает железным кольцом там, внутри. Это чувство – освобождение.
Да. Он наконец-то отпущен.