Глава 27
Раз... Ешь стекло или умри.
Два... Взорви воздушный замок.
Три... Беги в страну потерянных мальчишек.
Четыре... Спой колыбельную кролику.
Шепот множества голосов не дает мне покоя. От них никуда не деться, они летают в голове, эхом ударяются о стенки черепной коробки. Я слышу их...
Открыв глаза, вижу деревянные панели. Наконец-то не белый облупленный потолок больничной палаты. Я дома; шкаф, окно, занавески – вроде все осталось то же самое, но что-то изменилось. Я теперь будто вижу многое по-другому, и дело не в зрении. Что-то происходит внутри, в моем рассудке. Это невозможно объяснить.
Я пытаюсь пошевелиться, но все мышцы окаменели. Пытаюсь разлепить губы и выдавить слова. Тело заледенело. Я умерла? Нет.
– Я живая, слышишь? – шепчу я потолку. – Я живая.
Кто-то скребется в дверь. Нет. Уйдите, уйдите, прошу. Хочу убежать далеко-далеко, чтобы не видеть и не слышать ни одного человека. Но ко мне входит мама.
– Томочка, ты уже проснулась?
Хочется затолкать ей в глотку ее уменьшительно-ласкательные суффиксы. Я ужасаюсь самой себе: откуда вдруг столько агрессии?
– Как спалось?
Дурацкий вопрос.
– Нормально.
– Пойдем завтракать? Я сготовила блинчики.
Смотрю на маму с удивлением. Она «сготовила блинчики»? Сама?
Мама будто слышит мои мысли. Тихонько смеется.
– Под руководством бабушки, естественно.
Смех нервный. И только тут я понимаю, сколько же они натерпелись со мной. Мама пытается справиться со стрессом, используя «метод мушкетеров» – смех. Я должна ее поддержать. Я растягиваю губы в подобии улыбки. Видишь, мама? Со мной все хорошо.
На кухне я тщетно пытаюсь проглотить каменный блинчик. Мама с бабушкой сидят напротив и наблюдают за мной. От их внимания мне становится совсем плохо.
– Вкусно? – спрашивает мама.
– Да, очень, – проглатываю я твердый комок, который неприятно царапает горло. Бабушка дала маме излишнюю самостоятельность в готовке.
Они не говорят о том, что случилось, а я сижу как на иголках. Когда же они начнут меня пилить? Но этого так и не происходит. Может, они обсуждали это между собой? Может, даже успели заявить в полицию? Придется туда тащиться, все объяснять... А полицейские, скорее всего, быстро раскроют мое вранье.
Нет. Выдавать Стаса Шутова я не собираюсь.
Стас Шутов.
Я замечаю вдалеке, на вешалке, знакомый пиджак. Сердце тут же начинает бешено колотиться, легкие – с удвоенной силой качать воздух. Я шумно втягиваю его, чтобы не задохнуться от ненависти и отвращения. Монстр. Чудовище. Оно. Оно еще там, на свободе, расхаживает по улице и думает, что ему все сходит с рук. Но это ненадолго. У меня внутри будто копошится клубок ядовитых змей. Это чувство новое для меня.
– Откуда этот пиджак? – спрашиваю я. Не узнаю свой голос, хриплый и жалкий.
– Он был на тебе в день, когда это произошло. Мы оставили его, подумали, может, он как-то связан с...
Что-то рвется из груди, щекочет горло – и я взрываюсь истерическим смехом. Родные удивленно смотрят на меня. Я хочу сказать: «Вы что, не понимаете? Это же так смешно... Он таскал меня за волосы, он жег меня, бил, а потом... надел на меня свой пиджак, зачем? Чтобы я не замерзла? Какой же он заботливый и нежный...» Я смеюсь и смеюсь. Уже болят мышцы живота, я задыхаюсь и начинаю икать. Наконец приступ проходит. Я встаю со стула и небрежно машу рукой.
– Все в порядке. Это Ромин, он дал мне его сразу после выпускного.
Под удивленными взглядами родных я беру пиджак и поднимаюсь к себе, чувствуя, что меня сейчас снова накроет. Так и есть.
Через минуту истерика проходит – и вот уже в груди снова копошится клубок змей. Я хватаю пиджак, осматриваюсь. Где же оно? Открываю шкаф. Лежит наверху, на полке, заботливо постиранное мамой. Только дырки уже не заделаешь... Мое выпускное платье. Ищу в комоде спички. Нахожу. Вылезаю на крышу, бросаю пиджак и платье. Поджигаю спичку, подношу к рукаву пиджака. Вскоре на крыше уже полыхает пламя, а я снова начинаю смеяться. Я ненавижу эти вещи, поэтому от них останется только пепел.
Что со мной? Как будто что-то сломалось внутри, и я уже другой человек. Это странно. Это пугает. Я ведь всегда была спокойной и тихой, этакой пугливой зайчихой. А теперь меня переполняют желания, странные желания. Я хочу разрушать все вокруг, хочу бить стекла и сжигать чужие дома. Я хочу танцевать на кладбище. Хочу ходить голой. Хочу кричать. Хочу целоваться. Хочу объедаться сладкой ватой.
Но больше всего на свете я хочу, чтобы Чудовища не стало.
* * *
Следующие несколько дней проходят ужасно. Кажется, у меня мания преследования. Мне мерещится, что Стас следит за мной. Он везде. Он придет. Придет через окно, чтобы сделать меня мертвой еще раз. Мое окно занавешено и днем, и ночью. Этого мало. Я достаю с чердака листы фанеры, прислоняю к окну. Почему-то думаю, что это его остановит.
Я могу заснуть, только когда забираюсь под кровать и сжимаюсь в комочек. Там я безопасности.
Родные обеспокоены. Мама взяла отпуск, чтобы сидеть со мной. Она настаивает на том, чтобы увезти меня в Москву, но я отказываюсь. Нет. Страхи будут преследовать меня и там. А этот дом... Здесь мне наиболее спокойно, под моей кроватью...
Невероятно, что могут сделать с человеком издевательства, запугивания и побои. Постоянное истязание начисто ломает разум, после него даже шелест листьев за окном, звук шагов на лестнице, внезапный голос одного из близких за спиной – все пугает. Сердце колотится, ты вздрагиваешь и вскрикиваешь, хочешь бежать Мышцы каменеют, мозг перестает что-то соображать. И нужно время, чтобы успокоиться.
Мои странные порывы диких эмоций и желаний сменяются апатией. Целыми днями я лежу на кровати, изучаю потолок и стены. Мама пытается поднять мне настроение – таскает меня по торговым центрам, покупает шмотки. Бабушка пытается отвлечь меня работой – мы печем торты и возимся в саду. Я все делаю механически. Меня пока не водили к специалистам, но, думаю, родные начинают об этом задумываться. Я послушно делаю все, о чем просят близкие, но потом снова ложусь на кровать. Еще я почти не ем. Матрас теперь кажется мне намного жестче – пружины врезаются в выпирающие ребра. Мама с бабушкой готовят все мои любимые блюда, но мне все равно не хочется.
Все вокруг напоминает о том, что Чудовище сделало со мной. Мама погладит по голове или дотронется до руки – а я шарахаюсь: меня пронизывает фантомная боль, меня будто снова тащат за волосы и жгут сигаретами. Кто угодно меня окликает – а я слышу насмешливый холодный голос Стаса. Я постоянно слышу его и хочу спрятаться. Страх неистребим, от него не избавится. Я жду, жду беды. Я в любую секунду готова бежать.
Нервы взвинчены до самой крыши, прорывают ее насквозь. Порой я чувствую ее железную поверхность, горячую от солнца. А иногда замечаю в зеркало, что у меня дрожат не только губы, но и пол-лица.
Засыпая, снова слышу Чудовище. Чувствую его руки на своем теле, задыхаюсь. Я не могу, не могу избавиться от него. Я в его власти даже здесь, в относительной безопасности. Мое тело и разум больше мне не принадлежат. Я живу в своем времени и пространстве. Весь мир – мчащийся поезд, а я выпрыгнула из него.
* * *
Меня будит топот за дверью – как будто по лестнице бежит стадо слонов. Но испугаться я не успеваю: открывается дверь, и первое, что я вижу – это человек с коробкой на голове. В коробке дырки для глаз и рта. Хихикаю. Судя по маленькому росту, это Серега.
Следом входят остальные, вопят, перебивая друг друга:
– Одноглазый Том!
– Томас – ромовый живот!
– Как поживаешь, старина?
Меня захлестывает теплая волна. Пожимаю плечами.
– Да вроде нормально. Что это на тебе надето? – смеюсь, глядя на Серегу, который трясет своей огромной картонной головой.
– Я сменил имидж. Нравится? – Он подбегает, сует мне в лицо свое картонное недоразумение и высовывает через дырку язык.
– Фу! – Я отталкиваю его.
– Нормально, говоришь? – с подозрением косится на меня Антон. – А выглядишь, как дерьмо!
– Ну, спасибо, – усмехаюсь я.
– Нет, ну правда. – Серега садится на кровать и смотрит на меня сквозь прорези в картоне. – Ты выглядишь, как дерьмо, подогретое на сковородке. Ну, знаешь, оно, наверное, получится таким жиденьким-прижиденьким... Вот как ты сейчас. Подогретое дерьмо, растекшееся по всей сковородке таким вонючим жидким блинчиком...
– Я тебе покажу жидкий блинчик! – кричу я и накидываюсь на Серегу.
– Голову! Голову осторожно! Я все утро ее вырезал!
Все смеются, глядя на нас, а мое настроение отчего-то становится все лучше. Наверное, невозможно грустить, когда к тебе в гости приходит человек в картонной коробке.
– А у нас теперь своя музыкальная группа! – радостно вопит коробка, когда мы немного утихомириваемся. – Смотри, как мы умеем. Так, пошли тарелки...
Антон начинает теребить себя за щеки, издавая влажные хлюпающие звуки.
– Так, ударные пошли...
Рома засовывает палец в рот и оттягивает щеку, издавая при этом звонкий «чпок».
– Так, а теперь вступает солист. – Серега начинает свистеть. – Ну что, узнаешь песню?
– Не-а, – качаю я головой.
– Эх ты! – огорченно протягивает Серега. – Совсем нет слуха у старикашки Томаса. Это же «Смуглянка-молдаванка»! Ну ты даешь!
Набор свистяще-хлюпающих звуков меньше всего напоминает мне «Смуглянку», но я говорю:
– Да, точно. Очень похожа.
Парни улыбаются. Мы не обсуждаем то, что произошло. Я даже не знаю, что с ними было там, на мосту. Мы поговорим об этом позже, не сегодня, а сейчас болтаем и смеемся, делая вид, что ничего не случилось. Они сидят у меня несколько часов. Не замечают, что я изменилась. И я очень стараюсь вести себя, как обычно. Когда они уходят, я снова ложусь на кровать и пялюсь в потолок. Хочу, чтобы приехала Даша. Она сейчас у бабушки, и я не решилась пугать ее. Расскажу все, когда она вернется.
Я снова просыпаюсь оттого, что кто-то тихонько стучит в дверь. Входит бабушка.
– Там к тебе пришел один молодой человек, – говорит она, и мое сердце замирает от страха. Я думаю, что это Чудовище, но в ту же секунду понимаю: бабушка знает его и назвала бы по имени. – Говорит, он твой одноклассник. Представился Егором. Беспокоится о тебе. Пустить?
Я молча киваю. Ко мне пришел Егор? Это странно. Интересно, зачем? Просто поинтересоваться, как дела?
Снова осторожный стук в дверь – и входит Егор.
– Привет, – говорит он. – Как себя чувствуешь?
– Нормально, – отзываюсь я. – А ты уже, конечно, откуда-то знаешь...
– Да. – Он садится на край кровати, смотрит на меня. – У нас в округе все знают. Я несколько раз приходил к тебе, разговаривал с твоей бабушкой. Я рад, что все обошлось.
Обошлось?? Все, что со мной произошло – это «обошлось?»
– Сведения я получил, так сказать, из первоисточника, – продолжает Егор. – От Стаса.
Руки мертвой хваткой вцепляются в одеяло. Стискиваю зубы.
– Он все мне рассказал.
Хмыкаю, стараясь не выдать стах.
– И как он? Раскаивается?
Егор задумчиво смотрит в сторону. Отводит руку к затылку.
– Ты бы видела, в каком он состоянии. Но знаешь, не он один. Во всем, что произошло, моя вина тоже.
«Нет. Не смей брать его вину», – хочу сказать я, но лишь молча смотрю в ответ.
– На выпускном Стас хотел со мной помириться. Он говорил, что оставит тебя, что уедет. Я не поверил и... оттолкнул его, можно так сказать. Потом парни со своими таблетками... Сейчас мы все-таки помирились. Я ведь говорил, у нас все не так, как с Койотами. Они делают все, что он им прикажет, а я умею его образумить. Не всегда вовремя, правда... Но все равно. Жаль, я не предусмотрел, что он снова взорвется. Жаль, что ты пострадала.
Егор боится встречаться со мной глазами, блуждает взглядом по комнате, не задерживаясь ни на чем дольше секунды.
– Но поступки Стаса предугадать тяжело, они не поддаются логике. Иногда раньше мне удавалось его останавливать, вовремя одернуть. Он осознает, что опасен для тебя. Я так многого не понимаю, но знаю одно: вам обоим стоит держаться друг от друга подальше. При виде тебя у него будто бомба внутри взрывается. А когда он далеко от тебя, он становится спокойней. Он давно стал говорить об этом. О том, что хочет уехать. Говорил, что всем будет от этого лучше. Он разрушает здесь все. Он сломал свою семью.
«Нет. Не смей жалеть его и оправдывать. Не смей. Не пытайся разжалобить меня».
Молчу, стиснув зубы, хотя хочется кричать. Кричать на весь мир о своей боли.
Я отворачиваюсь к стене и шепчу:
– Зачем ты это мне говоришь?
Егор замолкает, но через некоторое время продолжает:
– Я пришел просить за него прощения. Я прошу тебя не подавать на него заявления. Он уедет и больше не причинит тебе вреда, обещаю. Обещаю, что больше не выпущу его из виду. Он мой друг и я... я хочу вытащить его. Не обращайся в полицию.
Теперь хочется смеяться, дико и отчаянно. Он пришел просить за Чудовище? Зря боится. В полицию я по-прежнему не собиралась. Всего того, к чему приведут полицейские разбирательства, мне недостаточно. И кроме того, в полиции придется перед целой толпой народа рассказывать и наглядно демонстрировать, что со мной сделали. Это выше моих сил.
– Ты сломаешь ему будущее, – продолжал Егор. – Я обещаю, что буду с ним рядом. Что больше не допущу этого.
«О, нет, Егор. Это я обещаю, что больше не допущу этого. Я прекращу это раз и навсегда. Но тебе я не скажу ничего».
– Тома, скажи хоть что-нибудь.
Но я лежу, отвернувшись к стене, и молчу, показывая, что разговор окончен. «Выздоравливай», – печально говорит он и уходит. Я чувствую, как по щекам текут слезы.
Стас Шутов. Я так много могла ему простить. Слишком много. Каждый раз он убивал меня, а я возрождалась вновь. Сколько у меня было жизней? Сколько еще осталось?
Я встаю с кровати и смотрю на часы – около восьми вечера. Подхожу к шкафу, достаю черную толстовку, одеваюсь. Открываю окно, спускаюсь, тихонько выскакиваю за калитку. Я знаю, куда мне идти.
Я шагаю по тротуарной плитке, стараясь не наступать на швы: кажется, что иначе они разойдутся и я провалюсь под землю. Навстречу идут люди – возвращаются с работы. Я плыву против течения, вглядываюсь в лица; хочется схватить кого-нибудь за руку и закричать:
– Выслушайте меня! Пожалуйста, послушайте! Я не могу больше держать это в себе!
Но я знаю, что меня никто не станет слушать. Все будут просто выдирать свою руку из моей и шарахаться в сторону. Никому нет до меня дела. Остается только молчать.
Что он сделал со мной? В кого превратил? Внутри меня теперь – такой же монстр.
Я иду по переходу через железную дорогу, сворачиваю в сторону леса. Бреду среди деревьев, спотыкаясь о корни – ветки больно хлещут по лицу. Мне все равно, я уверена, что на моем лице столько шрамов, что пара царапин затеряются среди них.
Уйдя довольно далеко от городской черты, я останавливаюсь. Набираю в грудь побольше воздуха и кричу. Отчаянно. Безнадежно. Меня слышит только лес. Крик пронзает легкие и горло сотнями ножей, не остается никаких сомнений – помощи ждать не от кого. Я живу в мире, где власть принадлежит убийце. По законам этого мира значение имеет только способность причинять боль. И нужно просто принять такой порядок вещей.
Тяжело дышу. Внутри все кипит от ненависти. Я хочу забить стеклами его горло, хочу слышать его крик. Дрожащими руками хватаюсь за голову, глажу себя по волосам и лицу. Вот бы упасть, заснуть и никогда не просыпаться. Но я нахожу силы идти дальше.
Разбитую асфальтовую дорогу к заброшенной промзоне я вижу издалека. Выдыхаю от облегчения.
Яма. Место, где я похороню свои страхи.