Глава 17
Я отсиживалась дома еще несколько дней, усердно занимаясь: нужно было догнать одноклассников по всем предметам. Но наконец я пошла в школу.
На физике и химии меня вызвали к доске – отрабатывать пропуски. На удивление, ответила я неплохо и честно заработала две четверки. Несколько раз за день я встречала в коридоре Стаса, но он делал вид, что не замечает меня. Я радовалась – может быть, теперь так будет всегда? Но я не верила в чудеса.
Ромка заболел, сидел дома. В один из будних дней после школы он позвал нас в гости.
– Только идите с другой стороны дома, – объяснял он по телефону. – В окно залезете. А то батя спит на кушетке в коридоре. Будет ругаться, если вы его разбудите.
В окно – так в окно. Мы подошли к двухэтажному старому дому, на котором во многих местах обвалилась штукатурка, обнажив сгнившие деревянные балки. Квартира Ромки была на первом этаже. Мы подошли к окну. Постучались. Ромка тут же открыл.
– Залезайте, – сказал он нам.
Мы по очереди забрались внутрь и оказались в Ромкиной комнате. Мебель здесь была простая, потертая; на полу – красный «советский» ковер. Комната мне понравилась: минимум рухляди, просторное светлое помещение. Неожиданно Ромка с испугом шепнул:
– Кажется, батя проснулся...
Мы прислушались. За дверью послышались тяжелые шаги и сочные харчки.
– Сына! – раздался громоподобный рев. – Сына, иди жрать лапшу!
Открылась дверь. На пороге стоял невысокий коренастый мужчина, похожий на зэка: лысая голова, все руки в татуировках. Так вот он какой, легендарный «батя».
– О, сына, к тебе друганы пришли, – он улыбнулся нам. – А ну все марш жрать лапшу!
Мы гуськом поплелись на кухню и сели за стол. Ромин отец плюхнул перед нами тарелки с бульоном, в котором плавала разваренная лапша и кусочки морковки.
– Пап, мне не хочется есть, – заныл Рома. – Температура... Ничего не хочется.
– А ну давай жри, – гаркнул отец. – Не будешь жрать – в жопу залью. А вы что зырите? – прикрикнул он на нас. – Вам тоже залить?
– Нет, мы сами справимся, – Серега схватил ложку и стал бойко ей грести. Я последовала его примеру.
Ромкин батя сидел с нами. Окидывал прищуренным взглядом тех, кто хоть на секунду переставал грести и отставлял «весло» в сторону. Мы ели молча. Он ковырялся вилкой в зубах и красочным матом поведывал нам о текущей политической ситуации в стране.
– Пап, мы доели. Мы в комнату пойдем, – тихо сказал Рома после того, как мы опустошили тарелки. У Ромки был такой вид, будто лапша сейчас полезет у него из ушей.
– Тарелки оставьте, батя помоет, – щедро разрешил отец.
Мы ушли в комнату.
– У тебя клевый батя, – сказала я.
– А то! – Ромка гордо улыбнулся.
Он лег на кровать – плохо себя чувствовал. Чтобы развлечь его, мы стали дурачиться: повытаскивали из шкафа все вещи – там, помимо Ромкиной, висела одежда его отца – и стали напяливать на себя. Я надела рыбацкие сапоги и шляпу с москитной сеткой; Серега – длинное кожаное пальто. Ромка хихикнул:
– Ты в нем на чекиста похож. Его еще мой дед носил.
Антон надел старые тренировочные штаны, натянул их до самого подбородка.
– Лови аксессуар – завершить образ! – Рома порылся в тумбочке, достал старые очки и кинул ему.
Антон надел их. Мы покатились со смеху. Потом включили музыку и стали танцевать в своих нарядах, а Ромка снимал все это на видео. Вскоре мы устали и запарились. Разделись, плюхнулись к Роме на кровать.
– Ну что, встреча клуба девственников объявляется открытой? – спросил он и взял в руки тетрадь.
Я хихикнула. Это очередная игра мальчишек: каждую неделю они считали, сколько раз переглянулись со случайными девушками на улице, сколько раз заговорили с ними, и сколько было случайных «эротических касаний». Результаты тщательно записывались, подводились итоги за неделю и месяц. На мой взгляд, было неразумно вести подобную статистику по неделям: мальчишки обычно выдавали нулевые результаты.
– Антон, улыбок-переглядок? – спросил Рома.
– Две.
– Ну ты монстр! Серег?
– Ноль.
– Фи, слабак. Томас?
– Я пас.
– Эх, все с тобой понятно. У меня тоже ноль. Но мне простительно, я болею... Идем дальше... – Рома что-то пометил в тетради. Разговоров с флиртом? Антон?
– Ноль.
– Серег?
– Ноль.
– Томас?
– Я пас.
– Так, у меня тоже ноль. Эротических касаний? Антон?
– Информатичка на уроке наклонилась надо мной и упала на меня своей грудью. Это считается?
– Хм... – Рома стал грызть кончик ручки, обдумывая. – Думаю, да. Один.
– А еще, когда в баскетбол играли, на меня Машка бежала, а я ее пальцем в ляжку ткнул.
– Хорошо. Засчитано. Серег?
– Меня на рынке какой-то грузин очень эротично погладил по плечу. Это считается?
– Грузин... – Рома задумался. – Наверное, нет. Ноль. Томас?
– В автобусе какой-то дед хлопнул меня по заднице, – призналась я.
– Засчитано, – Рома стал чиркать в тетради.
– Эй! – возмутился Серега. – Почему грузин не считается, а дед считается?
– Потому что пол должен быть противоположный, долбокряк! У меня, кстати, два. Врачиха, когда приходила и осматривала меня, два раза ткнулась в меня грудью.
– Эх, – Серега посмотрел на меня с надеждой. – Томас, мы с тобой проигрываем! Давай заключим сделку? Ущипнем друг друга пару раз и у нас у обоих будет по два касания?
– Еще чего! – наигранно возмутилась я.
– Итак, результаты за эту неделю... – Рома посмотрел в тетрадь. – Антон ведет, Серега проигрывает.
Когда подсчеты закончились, наступила тишина. А потом Антон вдруг сказал:
– Пацаны, а вот я все думаю... Как было бы классно жить без Шутова, а? Не, ну вы только представьте, что его как будто нет совсем. И мы такие ходим спокойно, нас никто не трогает, и убегать не нужно. Мы просто... живем. Кайф!
Слышать эти откровения от Антона, который обычно ворчит и всему происходящему дает исключительно скептические оценки, было странно. Я подумала, сейчас остальные заржут и скажут что-то вроде: «Тох, ты чего? Лапши переел?» Но все оставались серьезными. Все представили, каково бы это было. Раздался синхронный мечтательный вздох.
– Да, было бы классно, – поддержал Серега. – Но Шутов никуда валить не собирается.
– Может, мы можем что-то сделать? – давил Антон.
И снова тишина. Никто никогда не затрагивал эту тему, но все думали об этом в какой-то мере, просто не делились. Теперь эти мысли впервые прозвучали вслух.
Серега разговор не поддержал, и его быстро замяли. Мы с Ромой тоже промолчали: я пока была не готова делиться мыслями, он, наверное, тоже. А может, мысли были такими путаными, что у нас бы все равно не получилось выразить их внятно. Но я была очень благодарна Антону за то, что он впервые завел этот разговор с намеком на то, что мы можем не только убегать. Мы можем противостоять.
Мы ушли, когда совсем стемнело. И когда услышали с кухни рев Ромкиного бати:
– Сына! Сына, идите жрать! Котлеты!
Рома сначала побледнел, потом позеленел. Мы побыстрее слились в окошко, пока нам не пообещали затолкать котлеты в зад, если мы их не съедим.
* * *
С февраля учителя стали активней пугать нас экзаменами. «ГИА вы не сдадите» – твердо и уверенно предсказывали они. Их нудные нотации нагоняли тоску. Зато все это время я успешно избегала Стаса, а он всеми силами держался от меня подальше. Я радовалась этому затишью.
На выходных приехали мама с дядей Костей и пошли в кафе – отмечать шестую годовщину знакомства. Мы с бабушкой много раз спрашивали, почему они не поженятся, но мама все отмахивалась. Хотя вот в последнее время она и сама стала поговаривать о свадьбе. В кафе мама собиралась надеть новое платье – бежевое, узкое. Его она предложила померить и мне тоже.
– Если подойдет, отдам! Мне его только один раз надеть, а больше некуда...
А у меня как будто столько поводов его носить... Я все же надела платье, но оно оказалось чересчур тесным. Зато оно мне шло, в нем я становилась очень женственной и как будто старше. Взрослой уверенной в себе девушкой. Видеть себя такую было приятно, но грустно: это ведь только образ, а жаль. Зато мама восхищалась и любовалась мной.
– Томочка, нам с тобой такой надо обязательно куда-нибудь сходить! – воскликнула она. – Давай в театр? Или на выставку? Тебе так идет! Тебя такую нельзя прятать, пусть все видят, какая у меня красивая дочка!
Я с радостью кивнула. Мне все больше нравилось проводить время с мамой, в том числе потому, что она верила: у меня все хорошо, я живу обычной спокойной жизнью. Рядом с ней я представляла, что это действительно так, закрывалась от проблем. И тем горше была тайная обида – за то, что мама ничего не знает, за то, что между нами нет доверия. Ведь это доверие должна выстроить она, сделать хотя бы первый шаг навстречу – но не делает. Точно как дядя Костя. Но если на него мне не за что обижаться, то на нее – есть. Она – мама. Кому мне доверяться, если не ей?
Я сняла платье, и мама его надела. И так худая, в этом наряде она смотрелась еще более хрупкой. Платье ей необыкновенно шло, больше чем мне. Вскоре она упорхнула, а я на весь вечер погрузилась в учебу, а то совсем ее запустила. Бабушка пригласила подружку, они пили чай на кухне. Зато пришедший с работы не очень трезвый дедушка развил бурную деятельность: спустился в подвал, окопался там и затих, только изредка напоминая миру о своем существовании каким-то странным шумом и грохотом.
В воскресенье мама с дядей Костей уехали, бабушка куда-то ушла, а дедушка, по-моему, так и не вылез из подвала. Мы с мушкетерами решили погулять, но вскоре, продрогнув до самых косточек, зашли в магазин, накупили ролтона и вернулись ко мне домой. Сидели на полу в моей комнате, ели горячую лапшу и нежились в тепле. Прикончив лапшу, я вдруг решила, что пришло время откровенных разговоров и спросила Ромку в лоб:
– Что у тебя с Дашкой?
Он тут же смутился.
– Ничего.
– Ничего не бывает! Колись! – Серега хлопнул его по плечу. – Ты писал ей что-нибудь? Звал куда-нибудь?
– Нет.
Серега покачал головой.
– Цаплин, ты серьезно болен. Твоя болезнь неизлечима. У тебя запущенная форма перпендикулярного долбокрякства.
Рома вздохнул.
– Да зачем я ей нужен? Ничего не получится... Я вон какой, а она...
– Девушки любят решительных мужчин, – сказала я с умным видом. – Мужик сказал, мужик сделал. Взял, подошел да и сказал: «моя!». Это я тебе как девушка говорю. Нам нравятся решительные.
Рома хмыкнул:
– Томас, во-первых, ты не девушка, ты гасконец. А во-вторых, опыта, я смотрю, у тебя в этом деле все-таки маловато...
– Томас правильно говорит! – Серега стал меня защищать. – Напиши ей! Позвони, куда-нибудь позови...
Но Рома лишь махнул рукой.
– Да. Запущенный случай, – сказал Антон.
На обществознании нам объявили, что, если мы напишем реферат и займем на реферативных чтениях города призовое место, то экзамен нам засчитают автоматом. Мы с Дашкой посоветовались и решили попробовать – работа в паре допускалась. Мы выбрали тему – «Эффективность наружной рекламы моего города». Я смутно представляла, что это и как нам вообще об этом писать, но была рада, что не придется учить билеты. Так что дома на выходных я засела за интернет – принялась изучать материал. А в первых числах марта мы с Дашкой стали пропадать в торговых центрах – и вовсе не из-за шопинга, а все из-за того же реферата. Мы проводили социологический опрос посетителей: обращают ли они внимание на рекламу? На какую больше – на баннерах и щитах, на листовках, по телевизору, радио? Какая реклама вам нравится больше – информативная, с юмором или какая-то другая? Рекламе каких товаров вы доверяете больше? – и все в таком духе. Нам нужна была статистика, чтобы на ее основе сделать диаграммы и графики. Но нас все боялись. Люди думали, что мы пытаемся им что-то впарить и бежали от нас, как от чумы. В итоге набралось только двенадцать ответов.
В среду дедушка закончил свои загадочные громкие работы в подвале и продемонстрировал нам с бабушкой результат. Оказалось, что он сделал обувницу. В нашей было мало места, и обычно обувь валялась везде. Бабушке это надоело, она собиралась купить новую, но дедушка заупрямился: зачем тратить деньги, если ее можно смастерить самому? И вот... смастерил. Теперь уродливая громада возвышалась возле двери, мешая войти и выйти. Но дедушка казался таким счастливым, был так горд собой, что нам с бабушкой ничего не оставалось, кроме как изобразить восхищение.
В четверг Стаса не было в школе – очередной день прошел мирно. После уроков я пошла к Дашке: в пятницу ожидалась дискотека в честь восьмого марта, и подруга попросила помощи в выборе наряда. Она перемерила все вещи и наконец остановилась на коротеньком пышном платье из шифона. Оно было насыщенного темно-синего цвета и с глубоким вырезом. Дальше Дашка заявила:
– Тебе тоже надо что-нибудь подобрать!
– Мне? Нет уж!
– А в чем пойдешь? – поинтересовалась она.
– Уж что-нибудь найду...
– Из гардероба дяди Кости? Костюм в клетку?
Я обиделась.
– Между прочим, у меня есть платья...
– Ага. Одно – с выпускного в начальной школе. Ты в него не влезешь, дорогуша. На, примерь! – И она, пошуршав в шкафу, кинула мне простое черное платье с коротким рукавом и легкой пышной юбочкой.
Я надела его, посмотрела в зеркало.
– Ну, просто куколка! – восхищенно сказала Дашка, оправив складки.
Мне тоже понравилось. На подруге это платье смотрелось мини, а мне с моим ростом доставало чуть ли не до колен. Полупрозрачная ткань на талии обнажала узкую полоску живота. Дашка продолжала восхищаться:
– Тебе идет! Все, решено, пойдешь в нем.
Мы перешли к туфлям. Дашкина обувь была мне велика, так что пришлось потом выбирать что-то подходящее из своей. Я остановилась на неприметных осенних сапожках – надену их. Как раз добегу в них до школы и не буду переобуваться.
В пятницу и субботу Стаса тоже не было. Просто праздник для меня, но странно.
– А Стас ходит на дискотеки? – спросила я Дашку.
– Нет, ни разу не приходил. Хотя... До девятого класса и дискотек-то не было. Но не переживай. Я думаю, ему все это неинтересно.
В половине шестого я вышла из дома. Мы с Дашкой зашли в магазин, купили себе «Реддса» и пошли за гаражи. Я расчистила от снега крышу ракушки, и мы забрались на нее.
– Хочешь, прочитаю, что мне Игнатов написал? – Дашка полезла в телефон.
– Ты все еще с ним общаешься! – возмутилась я. – Зачем?
– Скучно же, – усмехнулась она. – Вот, слушай. «На днях подслушал разговоры парней из класса. Они говорили о тебе: что хотят затащить тебя в кусты, заткнуть рот кляпом и драть, пока не надоест. Это ужасные, грязные слова. Я ненавижу их за то, что они так сказали. Я хочу их убить».
Я невольно прыснула.
– Ну, с учетом, что у наших мальчиков интеллект, как у чайников – причем чугунных, до электрических им еще далеко – это можно рассматривать как комплимент.
Дашка засмеялась.
– Я тоже так думаю. Но Игнатов меня пугает.
– Прекрати с ним общаться, – в очередной раз воззвала я к ней. – А то он однажды придет в школу с ружьем и всех перестреляет.
– Нет, ну иногда он умные вещи говорит. С ним бывает интересно общаться.
«Реддс» ударил в голову, и, повеселевшие, мы пошли в школу. В столовой, где проходила дискотека, уже собралось много народу, играла музыка. Мы пробрались в центр толпы и стали танцевать.
Вскоре мне захотелось в туалет, и я вышла. На обратной дороге, проходя мимо раздевалки, я увидела, что внутри кто-то есть. Из раздевалки вышел Рома в солнечных очках.
– Ты чего? – засмеялась я. – Вроде не лето.
Он молча снял очки. Под глазом красовался лиловый фингал.
– Кто тебе так? – присвистнула я.
– Догадайся с трех раз.
– Стас? – сердце екнуло.
– Угадала с одного, – печально улыбнулся он.
– Но... Когда? Его не было в школе.
– После школы подловили, гады. Новую куртку порвали. Он, кстати, здесь.
– Что? – всполошилась я. – Где? Сейчас?
– Ага, приперся.
Я в панике огляделась. И что же мне делать? Бежать? Ну уж нет! Я пришла на дискотеку, я никуда не уйду! В столовой много народу, меня защитят...
– Пойдем, – позвала я Ромку. – Нам ничего не сделают.
И мы пошли в столовую. Я в очередной раз осмотрелась, но не увидела никого из компании Стаса. Вскоре я расслабилась, нашла Дашку и стала танцевать с ней. Ромка терся неподалеку, искоса смотря на нас. Когда заиграла медленная музыка, я не выдержала и ткнула Ромку локтем, шикнув: «Пригласи ее!».
Ромка набрался смелости и правда позвал Дашку танцевать. Она хихикнула, но согласилась. Я тем временем села на лавочку и загрустила. Меня-то никто не позвал...
Пары кружились, а я лишь смотрела. Как никогда, мне захотелось вдруг любви, большой и теплой. Чтобы кто-нибудь обнял, защитил от всех бед. Я потрясла головой. Ну что за позорные мысли? Я должна быть сильной. Я не должна думать о таких глупостях. Я...
Чьи-то руки тяжело опустились мне на плечи. Я вздрогнула и замерла.
– Грустишь, Том? – раздалось сзади у самого уха. Стас. Он все-таки пришел.
Я не расслышала: он обратился ко мне по имени или, как всегда, назвал гномом? Стас тем временем перешагнул через лавочку и сел рядом. Я дернулась в сторону, но он схватил меня за руку, тихо рыкнув: «А ну сядь». И я послушно села. Он держал меня за руку, наши пальцы переплелись, и со стороны, должно быть, мы походили на влюбленную пару. На Стасе были джинсы и белая рубашка, расстегнутая до половины.
– Пойдем танцевать, – приказал он и встал.
Я тут же выдернула руку и процедила сквозь зубы:
– Не пойду. Я тебя ненавижу!
Я сама не верила в свои слова до конца, и Стас почуял это: усмехнулся, схватил меня и поднял на ноги.
– Пойдешь.
Он с силой дернул меня вперед, и я подчинилась. Когда мы прошли в центр зала, он обнял меня за талию обжигающе горячей рукой и прижал к себе. Невольно я уткнулась носом ему в плечо. Хотелось отстраниться, но держали меня как в тисках. Соседние пары смотрели на нас с удивлением. Пришлось приобнять Стаса за шею.
– На нас все пялятся, – пробормотала я.
– Мне плевать.
– Разве ты не беспокоишься о своей репутации? – Я попыталась уязвить его. – Танцевать с той, кого ты втоптал в грязь – что о тебе подумают?
Он посмотрел мне в глаза.
– Я могу сегодня же объявить тебя своей девушкой и сделать так, чтобы с завтрашнего дня к тебе относились как к королеве. Но стоит ткнуть в кого-нибудь пальцем – и завтра об него будут вытирать ноги. Это все в моей власти.
– Я ненавижу тебя, – снова прошептала я.
– Ты врешь, – тихо отозвался он. – Но мне все равно. У тебя красивое платье. Тебе очень идут платья.
– Зачем? – с трудом выговорила я. – Зачем ты все это делаешь? Все еще мстишь?
Он зарылся носом мне в волосы и прошептал:
– Нет. Просто это единственный способ не сойти с ума. Ты даже не представляешь, что за чертовщина сейчас творится в моей жизни, – он глубоко вдохнул. – Ты хорошо пахнешь. Это... запах детства. Каким же счастливым и беззаботным оно было, да?..
И тут по моим щекам потекли слезы. Мне хотелось поверить, хотелось вот так... быть с ним. Чувствовать его теплые прикосновения, вдыхать запах дорогого парфюма и чего-то знакомого, безумно родного. Запах нашего прошлого. Я не хотела, чтобы этот миг заканчивался. Пусть он длится вечно. Я будто забыла нашу вражду, мы стали теми мальчиком и девочкой из детства, которые дарили друг другу целый мир. Целую вселенную.
Я презирала себя за эту слабость, тоску и нежность. Почему? Откуда во мне столько желания быть любимой, обнимать кого-то, кто сильнее меня, довериться ему? Почему желание любви гораздо сильнее желания ненавидеть? Откуда такие глупые мысли? Почему я не могу быть счастлива... одна? Стас осторожно коснулся пальцами моих волос, погладил их и наклонил ко мне голову. Я почувствовала его дыхание на своем лице.
– Ты молчишь, но я знаю, что ты чувствуешь. Я успел выучить каждый твой жест.
Он осторожно взял мою ладонь в свои руки, расправил согнутые пальцы.
– Обычно твои пальцы напряжены, от страха. Это твоя защита. Барьер. Но иногда этого напряжения нет, ты рушишь невидимую стену между нами.
Наши ладони скрестились, пальцы переплелись.
– Прости меня, – прошептал он.
За один звук его голоса, от которого по телу пробегали мурашки, я была готова простить его. Я ненавидела себя, а не его. Краем глаза я увидела, что танцующие Рома с Дашкой обеспокоенно смотрят на меня. Я зажмурилась. Они мне все портят.
– Ты единственная, – шептал Стас мне в волосы, – кто помогает мне не сойти с ума. С тобой я снова становлюсь собой. Не спеши меня ненавидеть. Я не понимаю, что происходит. Я хотел бы все вернуть. Хочу, чтобы все было как раньше. Чтобы мы были вместе.
– Ничего не говори, умоляю, – взмолилась я сквозь слезы. – Просто помолчи.
Он слегка отстранился. Осторожно обхватил рукой мой подбородок. И поцеловал меня. По телу пробежало электричество. Это был долгий и безумно нежный поцелуй. Я крепко прижималась к нему, и в те секунды казалось, что я просто не смогу его ненавидеть. Даже если он сотрет меня в пыль, – не смогу, я слишком слабая, а наша связь слишком крепка. Но в конце концов разум возобладал над сердцем. Я собралась с силами и оттолкнула его. Это все неправда. Иллюзия.
– Может быть, ты и простил меня. Но я никогда не смогу тебя простить! – бросила я ему в лицо и ринулась прочь.
Я схватила со скамейки рюкзак и выбежала из столовой. В раздевалке схватила куртку, выскочила на улицу, сделала глубокий вздох. Холодный воздух отрезвлял. Но перед глазами все еще стояло лицо Стаса, хмурое и по-детски обиженное. За считанные секунды в голове пронеслись тысячи мыслей. Я не понимала сама себя.
Еще не все потеряно.
Забудь об этом. Он чудовище.
Я смогу вернуть его!
Нет! Беги прочь, пока не поздно!
Через некоторое время, немного успокоившись, я с досадой вспомнила, что Дашка оставила в моем рюкзаке какие-то свои вещи. Вздохнула и поплелась назад, в школу. Мне не повезло: из столовой как раз выходила компания Койотов.
Я рванула вправо, на лестницу, вбежала на второй этаж и села на ступеньки. Через прутья перегородки я видела все, что происходит внизу. Стас в компании друзей остановился у входа. Я напрягла слух. О чем они разговаривают?
– Ты видел, как она ко мне присосалась? – со смехом говорил Стас. Сердце замерло. – Вцепилась, как пиявка и хрен отдерешь! За такое косарь надо было с вас брать!
– Какой косарь? – недовольно отвечал ему высокий парень. Женя Тумановский, его одноклассник. – Всего лишь один поцелуй! Признаю, что спор я проиграл. Вот твоя пятихатка, но большего этот поцелуй не стоит. Эх, обидно лишаться денежки... Я думал, Мицкевич поумнее... – Он протянул Стасу купюру.
– Так, кто еще спорил? – Он требовательно огляделся. – Димон, Витек? Да я на вас здорово наварился! Вот лошки... Я ж вам говорил, что у Мицкевич нет мозгов. Она тупая влюбчивая сучка. Предлагаю новый спор – ставлю косарь, что она мне даст.
– Не, не даст, – ответил Женя. Поцелуй – одно. Но тут другое... Мицкевич не станет. Ставлю полтора косаря.
– Идет. Витек, Димон? Вы как? Ставите?
Парни кивнули.
– Полтора так полтора. Ну, смотри, нас трое – если она не даст, ты нам в общей сложности больше четырех штук будешь должен...
– Я умею считать, вообще-то, – огрызнулся Стас. – Но она даст. Я в этом уверен. Пойдемте выйдем, курнем.
Перед тем, как уйти, Стас посмотрел наверх, но вряд ли заметил меня. Хлопнула дверь, голоса стихли. А у меня перед глазами поплыли звездочки. Голову пронзила боль, будто резануло ножом. Я вскочила, но тут же сползла по стене вниз. Села на пол, обхватила руками колени. Внутри разрасталась грызущая пустота.
Он притворялся. Это все было ради денег. Нет. Деньги ему не нужны. Это все... Поцелуй, его слова... И то как он повел себя в больнице...
«Где ты?»
«За твоей спиной. Где всегда был».
Это все было для того, чтобы унизить меня еще сильнее. За что? За что мне все это? Так подло, мерзко... Он использовал наше детство – самое дорогое, что у меня есть. Он притворился мальчиком из моей Вселенной – и все это ради спора. Три пятихатки, вот, сколько стоит моя душа. Мои чувства. А ведь внутренний голос предупреждал меня. Я не послушалась. И получила то, что заслуживаю.
Я побежала по второму этажу к запасному выходу. Открыла дверь, ринулась вниз по ступенькам. Обогнула школу с другой стороны, чтобы не наткнуться на Койотов.
Я бежала. Бежала куда глаза глядят. Дыхание стало горячим и быстрым. Казалось, мое тело несколько лет хранилось в какой-то плотной капсуле, и теперь ему, наконец-то, дали свободу. Я все еще в тюрьме. Мой срок наказания не кончился. Я чувствовала себя так, будто совершила самое страшное преступление в истории, и никогда прежде суд не выносил наказания более тяжелого, чем вынес мне.
Я бежала по снегу и грязи. Прочь от города. Прочь от сумасшествия. Бежала вперед – вдоль дорог, огибая дома и магазины, перепрыгивая ямы и кучи снега. Горячие слезы текли по щекам. С неба сыпался снег, сапожки насквозь промокли.
Я не чувствовала холода – лишь пустоту и боль.
Вот как-то так рушатся миры и взрываются воздушные замки.
Больно. Почему же так больно?