Глава 12
Когда пришла Дашка, я рассказала ей все, и на следующий день она устроила одноклассникам разнос.
– Они больше не посмеют, – попыталась успокоить меня подруга.
Но мне было все равно. Они сделали это – значит, уже посмели.
Мы с Дашкой сели за компьютер и стали искать источник всей той грязи, которая вылилась на меня из телефона. Вспомнив, что говорил маленький мальчик на уроке, мы набрали в поисковой строке «Тамара Мицкевич лобковые вши», просмотрели страницы выдачи и вскоре нашли, с чего все началось, – на различных форумах и в соцсетях фигурировало одно и то же сообщение, но всегда от разных лиц мужского пола.
«Познакомился с девчонкой по интернету. Сначала показалось – хорошая, милая. Дошло до постели. Мало того что не бреется, так еще заразила меня герпесом и лобковыми вшами. Напишите ей, что она шлюха».
Ниже – мои инициалы, адрес страницы в соцсетях, телефон.
Там, где возможно, мы написали жалобы в техподдержку с требованием удалить сообщения. Их было так много, что мы с Дашкой потратили почти весь день.
Я сказала бабушке, что плохо себя чувствую и на уроки не пойду. Дальше целыми днями ела, ходила по комнате, смотрела фильмы, играла с дедом в шашки. За неделю мои нервы немного восстановились. Но в школу я возвращалась как на войну. Война одного против всех. Чувство, что ты совершенно один, ужасное...
Впрочем, на моей стороне все-таки были два человека: во-первых, Дашка, а во-вторых, Ромка. Я не разговаривала с ним – после пары неудачных попыток его разболтать поняла, что дело провальное. Он не хотел или боялся идти на контакт, но я иногда ловила его взгляд. Понимающий взгляд, немое «Мы в одной лодке».
А вот Егор, прежде вроде как защищавший слабых, махнул на меня рукой, причем сразу же. Он не мог тягаться со Стасом, понимал, что пытаться отнять у него любимую игрушку бесполезно – только наживешь врага. И Егор просто отстранился. Но иногда и он смотрел на меня. Взгляд, полный жалости, говорил: «Прости, но я ничего не могу сделать».
В школе – очередная порция насмешек. Пора бы давно привыкнуть к этому, да я все не могла. Наконец я вошла в класс. Посмотрела на всех и увидела их как-то по-новому. Их поступок открыто показал, на чьей они стороне, но за несколько дней, проведенных дома, я много думала об этом и пришла к решению: хорошо, пусть так. Если я не могу ничего изменить, нужно просто принять это. Даже всеобщую травлю.
Одноклассники не обращали на меня внимания. Я подошла к своему стулу, ожидая каких-нибудь гадостей: надписей, записок или чего похуже. Но ничего такого не было.
По непонятной причине для всех я просто перестала существовать.
Со Стасом я пересеклась только перед четвертым уроком. Я поднималась по лестнице на третий этаж, в кабинет обществознания. Сверху донесся грохот: шум, гам, злобные смешки. Тут же по ступенькам покатился какой-то мешок. Докатился до меня, поднялся... и оказался Ромкой. Он посмотрел на меня испуганно и помчался дальше вниз по лестнице.
Сверху приближались шаги. Судя по топоту, спускалась целая рота. Охваченная ужасом, я помчалась вниз и нырнула в первый попавшийся кабинет. Это оказался кабинет рисования. Первоклашки удивленно поглядели на меня. Я прислонила палец к губам.
– Тсс...
Я нырнула в шкаф и чуть не заорала от ужаса – там уже кто-то был! Мне закрыли рот рукой. Через щелку я могла видеть, что происходит в классе. Вошел Стас, следом еще двое.
– Эй, малышня! – обратился к детям Стас. – Здесь не пробегал пухлый парнишка?
– Нет! – ответили они.
– Хм... А вы мне не врете?
Кто-то встал рядом со шкафом. Если бы не рука, зажимающая мне рот, я бы точно вскрикнула. Было душно, тесно, пахло лавандой и старыми книгами.
Малыши хором загалдели:
– Нет! Мы никого не видели.
– Ну, смотрите у меня. – Стас погрозил малышам пальцем. – Врать нехорошо.
Послышались удаляющиеся шаги. Мы с соседом по шкафу выбрались наружу и переглянулись. Это был Ромка. Он отвел взгляд и быстро пошел к двери. Осторожно заглянул за нее и побежал прочь. Я обернулась к малышам.
– Спасибо! – искренне поблагодарила я их.
Они заулыбались.
Я тщательно осмотрелась, прежде чем выйти из класса. В коридоре никого не было.
Теперь нас с Ромкой стала объединять тайна. Тайна шкафа. Но всякие попытки общения мой одноклассник по-прежнему пресекал.
После уроков я снова увидела Стаса. Его стая спускалась по лестнице, мы с Дашкой шли впереди. По смеху я догадывалась: они над нами как-то издеваются. Может быть, копируют нашу походку, может быть, делают всякие неприличные движения. Но я не поворачивала головы.
Дома захотелось пообедать чем-нибудь легким. Я достала из холодильника пачку замороженных овощей – морковка, кукуруза и горох – и кинула на сковородку. Добавила немного воды. Бабушка куда-то ушла, даже записки не оставила. Дедушки тоже не было – это странно. Его смена уже кончилась, он должен был прийти домой.
К вечеру никто так и не появился. Я позвонила бабушке. Оказалось, она сидела у подруги, но, узнав, что дедушки нет, разнервничалась и засобиралась домой.
Я ходила из стороны в сторону. Куда он мог опять деться?
За окном послышался шум мотора: кто-то припарковался у калитки. Я выбежала в сад, открыла и застыла от удивления, увидев следующую картину: возле моего дома стоял квадроцикл Стаса. И он стаскивал с сиденья моего деда, как всегда в дупель пьяного.
– Чего встала? Помоги. Принимай товар. Тяжелый он...
Я очнулась и бросилась на помощь. Дед шел сам, только нужно было все время поддерживать его в вертикальном положении. Вместе мы кое-как внесли деда в дом. Положили на кухонный диван. Стас пояснил:
– Он на лавочке дрых. Замерзнуть мог.
– Спасибо, – тихо сказала я.
Стас посмотрел на меня со злобой:
– Я не для тебя это делаю, а для него. Он все время относился ко мне как к родному.
Стас вышел, больше не произнеся ни слова. Я позвонила бабушке и, опустив подробности, сказала, что дед дома. Поднялась к себе в комнату. Вылезла на крышу. Посмотрела вдаль – листья на яблоне все облетели, и сквозь голые ветви можно было разглядеть вдалеке дом Стаса. И тут я разрыдалась. Господи, позволь мне возненавидеть этого человека. Ведь ненавидеть гораздо легче, чем... чем испытывать то, что я чувствую.
Новая учебная неделя преподнесла мне очередной «сюрприз». Не пришлось даже входить в школу, издалека я увидела на двери красную надпись.
МИЦКЕВИЧ – ШЛЮХА!
Буквы заваливались влево. Я знала, кто это написал. Тот, кто позаботился о моем дедушке и не дал ему замерзнуть на лавочке. Первая мысль – бежать, бежать так долго, насколько хватит сил. Но неведомая сила потащила меня внутрь. Я вошла в раздевалку, а кто-то сзади бросил в меня огрызком от яблока. От унижения я вся горела. Горели даже кончики пальцев. Я смотрела на свои ботинки, шла, глазами отмеряя шаги, казалось, все смотрят на меня. «Нужно просто перетерпеть, – уговаривала я себя. – Все это скоро кончится, а предметом насмешек станет кто-то другой. Надо просто перетерпеть...»
И врезалась в директора.
– Мицкевич, – строго сказал он. – Зайди ко мне в кабинет. Сейчас же.
Я поплелась за ним. Вот только разборок с директором мне сейчас не хватало...
– Садись. – Виталий Петрович пододвинул мне стул, а сам сел по другую сторону стола.
Я села.
– Мицкевич, может быть, ты о чем-то хочешь рассказать мне? – ласково спросил он.
– Нет, – ответила я.
– Может быть, у тебя есть какие-то проблемы? Тебя кто-нибудь обижает?
– Нет, меня никто не обижает.
– Я видел эту... Эту надпись на двери. Ты видела ее?
– Надпись? – притворно удивилась я. – Нет, не видела.
Директор впал в замешательство.
– На двери... Кто-то написал какие-то гадкие слова в твой адрес. И я подумал, что ты хочешь об этом поговорить.
– Нет, мне не о чем разговаривать. Я не видела надписи. И не знаю, кто это мог написать. У меня со всеми ребятами хорошие отношения, – быстро ответила я на вопросы, которые директор еще не успел задать.
Он помучил меня еще немного, а затем настоятельно рекомендовал заглянуть к психологу на третий этаж. «Вера Александровна тебя ждет». Ага. Знаем мы Веру Александровну. Ей там скучно в своей каморке, дай только повод кого-нибудь затащить в свое логово. В итоге я ушла, так и не выдав свою тайну. Что толку говорить директору правду, если отец Стаса – его старый приятель? Дашка показывала мне фотографии, где эта парочка ловит рыбу.
В классе кто-то весь день кидался в меня бумажками сзади. Я старалась не обращать внимания, а вот Дашка злилась и кричала на всех. Угрожала. Но так ничего и не добилась.
В столовую я не пошла – это было выше моих сил. Спряталась в кабинете: не хотелось пересекаться со Стасом и видеть десятки любопытных взглядов. Дашка принесла мне пирожок с яблоком. Я съела его, не жуя и не чувствуя вкуса.
Выйдя из школы, я посмотрела на дверь. От букв не осталось из следа. Видно, надпись оттерла уборщица.
Вскоре состоялись городские соревнования по бегу, где я неожиданно для самой себя заняла первое место. Сергей Анатольевич сразу после финиша подлетел ко мне, сильно сжал мои плечи и в порыве радости потряс.
– Я знал, я знал, что ты победишь! Тома, ты умница!
Он в первый раз назвал меня по имени, а не по фамилии. Я улыбнулась: с одной стороны, мне было приятно, но с другой... почему-то именно в тот момент он особенно сильно напомнил мне отца. От этого стало не по себе, захотелось сбежать.
Осталась пара дней до окончания первой четверти. Начала каникул я ждала, отсчитывая секунды. В этот день, второго ноября, был мой день рождения. Мне исполнится пятнадцать лет, но ждала я не поэтому. Мне просто хотелось отдохнуть от всего. И я очень надеялась, что за эти пару дней больше ничего не произойдет. Я ошиблась.
* * *
В свой день рожденья после торжественной линейки я пришла домой. Уже издалека почувствовала что-то неладное, а потом и увидела – кроваво-красную надпись на калитке. Я кинулась вперед и застыла на месте:
НАТЯНУТАЯ НА ЧЛЕН ДРАНАЯ КОШКА.
Буквы с наклоном влево.
Вокруг валялись развернутые презервативы. Я с ужасом смотрела на все это – стояла, не в силах пошевелиться. Они вторглись в мое личное пространство, разрушали мою крепость – единственное место, где я была в безопасности.
Я открыла калитку – презервативы валялись и тут. Кто-то перекинул их через забор. Я ринулась домой. Биение сердца отдавалось в висках. В голове крутились тысячи вопросов: а видели ли соседи? А бабушка? Мне было очень стыдно. Пусть делают со мной, что хотят, главное, чтобы не видели родные. Я сразу же ринулась в ванную и схватила тряпку. Нашла какой-то пакет и побежала обратно.
Бабушка что-то кричала мне, но я не слушала. Выбежала за калитку и стала яростно тереть надпись. С той стороны послышалось шебуршение.
– Томочка, у тебя все в порядке? Что ты делаешь?
Слава богу, бабушка еще не знала.
– Ба, не выходи! – взвизгнула я и стала тереть надпись усерднее.
Но бабушка все равно вышла, у меня не получилось ее задержать. Она увидела все: надпись, презервативы, пакет и тряпку у меня в руках. Я опустила голову, не зная, что сказать, но бабушка и так все поняла. Молча ушла домой. И слезы хлынули из моих глаз.
Я бешено терла надпись, но краска прочно въелась в металл. И тут калитка открылась снова, появилась бабушка. Она протянула мне бутылку:
– Это растворитель.
Я молча взяла бутылку, намочила тряпку, и дело стало продвигаться быстрее – буквы сначала смазались, а затем стали исчезать. Бабушка надела садовые перчатки и принялась собирать в пакет презервативы. Мне стало совсем плохо. Щеки вспыхнули от стыда. Я сказала:
– Ба, я сама, ты иди...
Бабушка молча собрала все в пакет. Потом подошла ко мне, очень серьезно посмотрела в глаза и сказала:
– Тома, знаешь, что главное в семье?
– Нет, – тихо ответила я. Мне не хотелось ее слушать. Не было сил на философию.
– Я, ты, дедушка, мама, дядя Костя – мы все как один организм, понимаешь? Никто никогда так тебя не поддержит и не поможет тебе, как твоя семья. Проблема одного – проблема всей семьи. И не нужно прятаться от этого.
– Но это только моя проблема, – сквозь зубы процедила я, яростно стирая слово «драная».
– Ты ошибаешься. – Бабушка забрала тряпку, оторвала кусок и вернула мне. Стала помогать. – Семья – это несколько тел и одна душа. Не пытайся отделиться, не пытайся расколоть эту душу. Душа одна. И ты ничего с этим не поделаешь. Никогда не пытайся отгораживаться от своей семьи. Проблема одного – проблема всех.
– Я просто... – сглотнула я ком в горле, – просто... – я стала заикаться от слез, – не хочу вас расстраивать.
– Ты расстраиваешь нас тем, что молчишь.
Слезы все лились из глаз. Разговаривать было трудно – мешал ком в горле.
– И долго такое продолжается? – спросила бабушка.
Я молчала.
– Знаешь, я никогда не прощу себе этого, – продолжала она. – Никто из нас не замечал. Ладно мама, она далеко, но я... Что-то происходит с моей внучкой у меня под носом, а я вижу только свои пироги... – ее голос тоже дрогнул. – Скажи, что мне делать? Рассказать все маме? Пойти в полицию, в школу? Как поступила бы идеальная бабушка?
Я усиленно терла надпись.
– Идеальная бабушка... – Я замолчала. Во рту пересохло. Слова просто не хотели вырываться на свободу. Я глубоко вздохнула и продолжила: – Идеальная бабушка сделала бы вид, что ничего не заметила.
Молчание тянулось довольно долго.
– Я сохраню твою тайну, – наконец, ответила она. – И не буду пытаться что-то из тебя вытянуть. Но я хочу, чтобы ты хорошенько подумала над тем, что я сказала. Тебе нужно решиться и все рассказать своей семье.
Мы оттерли надпись. Убрали все. Вошли в дом. Бабушка больше ни о чем не спрашивала – за это я и любила ее. Я знала, что она правда никому не расскажет. Ведь это бы ничего не дало, ничего не изменило. Я на мгновение представила, а что было бы, если бы это все же произошло... Что дальше? Вот она закончила рассказ. Остальные накидываются на меня. Дедушка хватает лом и кричит, что проломит голову «малолетним ублюдкам, которые обижают мою внучку». Мама с дядей Костей задают бесконечные вопросы, чтобы потом как следует все обдумать и разобраться в ситуации. Они будут долго ходить по школе, вести нудные беседы, задавать вопросы учителям и ученикам. А я буду медленно сгорать от стыда и унижения.
Но этого не будет. Бабушка ничего им не скажет.
Я собрала в рюкзак кое-какие вещи, надела грубые осенние ботинки и толстую болотную куртку и выбежала из дома. Позже позвоню бабушке, совру, что на все выходные остаюсь у Дашки. А у мамы были большие планы... Она хотела сделать шашлыки и сходить со мной в кино и торговый центр. Купить мне какие-нибудь шмотки в честь дня рождения и просто прогуляться. Все отменялось, точнее, я все отменила.
Куда же я шла так уверенно? Я не знала. Шла по дороге, потом свернула по тропинке к рельсам. Здесь был магазин. Не очень понимая зачем, я вошла. Очень маленькое и душное помещение, народу набилось очень много. Все стеллажи заставлены алкоголем. Мужчина, стоящий через два человека впереди, купил две бутылки водки. Дальше компания приобрела несколько бутылок вина и пива. Потом грузная женщина взяла две бутылки коньяка. Я не стала выбиваться из толпы и купила бутылку шампанского. Немного подумав, взяла еще маленькую шоколадку, жвачку и вторую бутылку шампанского. Нечего выделяться – здесь никто не берет по одной.
Выйдя из магазина, я прошла немного вдоль железной дороги. Здесь рельсы пересекала речка, где летом все купаются. Мы со Стасом тоже купались здесь в детстве. Мы были так счастливы тогда... Как же я хочу вновь почувствовать хотя бы кусочек того счастья! Хотя бы увидеть одним глазком... Вот куда я хочу.
Я свернула с железной дороги и пошла по тропинке вдоль нее, дошла до моста. Мост, за ним – большая труба. Мы обожали лазить по ней в детстве и прыгать с нее в воду. Я осмотрелась – мерзлая земля и сухая трава. Летом вся полянка возле моста застелена полотенцами и подстилками, сейчас всюду пусто. Только в небе летали белые голуби – кружили стаей, держась близко друг к другу. Наверное, рядом кто-то держит голубятню.
Я достала шампанское и бросила рюкзак на землю. Села, открыла бутылку. Я ни разу в жизни не делала этого сама, боялась, но очень хотела. И вот открыла. Пробка даже не вылетела, и это меня немного расстроило – я ожидала мощный хлопок.
Я посмотрела на бутылку. Зеленое стекло, обернутое золотой фольгой. Почему-то я вспомнила шампанское, которое бабушка давала нам со Стасом в день нашей «свадьбы». Конечно, оно было не настоящим, бабушка налила нам персиковый компот, но мы тогда этого не поняли. Мы были такими важными – нам дали шампанское! Мы пили его как настоящие взрослые. Я помнила вкус персика.
С днем рожденья, Тома. Что бы пожелать самой себе? Счастья, здоровья? Банально. Побольше хороших людей в жизни, их мне как-то не достает... Я отпила глоток... Сладкое и довольно приятное. А во рту стоял фантомный привкус персикового компота. Раньше я бы не додумалась, что можно вот так просто взять и уехать черт знает куда, сидеть и напиваться в одиночестве. Жалко, я не купила стаканчик...
Я сидела на уже слегка промерзшей земле, но огромная куртка закрывала бедра, и холодно не было. Смотрела вдаль – на голые березы, на реку. Быстрые потоки мерно журчали; по берегам водную гладь покрывала тоненькая корка льда.
Я достала наушники и включила музыку. «Сплин». «Романс». Отлично, медленная мелодия как нельзя подходит к этой минуте. Песня из фильма «Живой», который мне очень понравился. О парне, вернувшемся с войны. О грехе и совести, о раскаянии, о дружбе. Мне очень нравились призраки солдат, сопровождавшие героя на протяжении фильма.
Странно... но мне нравилось быть здесь. Не самый плохой день рожденья. Что это? Первый шаг к новой жизни? Какой-то протест? Я пока не знала, просто наслаждалась одиночеством. Река, небо, березы... Я делала глоток за глотком и уже не понимала, сколько выпила. Вслед за первой бутылкой открыла вторую.
Пошел снег. В начале ноября? Странно, может, мне только кажется? Но нет, и вправду! Я легла на спину и стала смотреть, как мокрые хлопья падают с неба. Некоторые тяжело хлюпались мне на лицо, и, смешиваясь со слезами, растекались по нему холодной лужицей. А вокруг все было хмуро-серым – земля, деревья, дома, небо. И непонятно, где горизонт.
Очень захотелось спать... Было так тепло и спокойно. В ушах тихо звучало: «Привет... Мы будем счастливы теперь и навсегда...»
Но когда я стала проваливаться в бесконечную серость, откуда-то из далекого далека до меня донеслись голоса.
– Серег, – возмущался кто-то гнусавым голосом с хрипотцой, – а я говорил тебе, что зимняя рыбалка в ноябре, да и еще в темноте, не лучшая твоя идея. Где ты тут лед видишь?
– Прекрати ныть, Антоха, – ответил раздраженный писклявый голос. – Надоело мне твое нытье, запредельно надоело! Сейчас вот мы туда встанем, и нормуль. Еще не ночь, сумерки.
– Ага, и поплывем. На льдине. А мама услышит, а мама придет, а мама меня непременно найдет...
– Не поплывем! Я все четко рассчитал! Не придерешься! Все будет перпендикулярно!
– Ага, слыхали мы про твою перпендикулярность и маленькие технические ошибки... – В голосе Гнусавого послышался скепсис.
– Тут не будет ошибок! – бодро ответил Писклявый. – Гарантирую! Полезли.
– Блин, Серег! Тут по колено воды! – заныл Гнусавый. – Почему нельзя все делать в свое время? Идти на зимнюю рыбалку зимой, например... Я не хотел ТАК проводить свой первый день каникул!
– А так интересней!
– Я туда не полезу, я утону!
– Тох, да что ты ноешь все время, как девчонка? – взорвался Писклявый. – Задолбал уже! Ноешь и ноешь... Хоть раз бывало, чтобы тебе что-то нравилось?
– Я не ною. Я говорю тебе факт. Где Цапа? Надеюсь, он дачу закрыл? Убью, если не закрыл.
– Эй, пупсики, я иду к вам! – раздался третий голос, мягкий и успокаивающий. Он показался мне знакомым...
– Ты закрыл мою дачу?
– Закрыл. Эх, запевай нашу! По улице шагают в ногу мушкетеры короля-я-я...
– Атос! – отозвался Гнусавый.
– Портос! – подхватил Мягкий.
– И Арамис! – добавил Писклявый.
– А где гасконец? – снова вклинился Мягкий.
– Слышьте, пацаны... – уже совсем не подходящим для песнопений тоном, тихо и испуганно, сказал Гнусавый.
– Ну е-мое, Тох, ты всегда нам всю песню портишь... – завозмущался Писклявый. – Чего там у тебя?
– Я, кажись, нам гасконца нашел...
– Чего-о?
– Там какое-то тело...
– Тело? Где? – заинтересовался Мягкий.
– Вон лежит, на берегу.
– Дай посмотреть. Ух ты! – восхитился Писклявый. – Трупак! Пойдем потыкаем его!
– Хм, это не трупак. Живой. Это какой-то бомж, – изрек Гнусавый. – Серег, он живой?
– Вроде.
– Жалко. Что будем делать?
– Не знаю...
– Слушайте, да это не бомж! – воскликнул Мягкий. – Посмотри на лицо! Это девушка!
– Ого! И чего она тут разлеглась? Что нам с ней делать?
– Не знаю... Я не знаю, что делать с девушками, которые лежат без сознания на берегу реки.
– Бомжиха эта? – уточнил Гнусавый.
– Да не бомжиха она! – рассердился Мягкий.
– Бомжиха. Пьяная бомжиха. Не знаю... Сложно сказать. Вижу только, что маленькая она, по возрасту.
– Мне кажется, она красивая, – мечтательно произнес Писклявый.
– Красивые девушки не бухают в одиночестве в грязи, – нудным тоном изрек Гнусавый.
– А что они делают?
– Ну, с крутыми парнями разъезжают где-нибудь на крутых тачках.
– Может, у нее случилось что? – озабоченно предположил Мягкий. – Слушайте, лицо знакомое. Кажется, я ее знаю...
– Ром, ну откуда ты можешь ее знать? – со скепсисом заспорил Гнусавый.
– Нет, я точно ее знаю!
– Цапа, я на нее посвечу, чтобы ты ее получше разглядел, – сказал Писклявый. – Ну? Цапа? Рома, что с тобой? Ты чего замолчал? Ты как привидение увидел! Цапа, ты оглох? Скажи, что нам теперь с ней делать? Ром!! Ром! Скажи что-нибудь!
– Хм. Пацаны, кажется, мы и правда нашли себе гасконца.