Глава 3
Истина "нет ничего тайного, что не стало бы явным" была известна куреневцам, видимо, больше, чем всякая другая.
Еще напуганный Грибок никому, кроме своей жены, и слова не сказал, еще молчали взволнованные каждый по-своему Ганна и Василь, а слух о ночном событии плыл по селу от хаты к хате, от колодца к колодцу.
Слух этот, переходя от человека к человеку, обрастал богатой, чаще всего женской, куреневской фантазией, и к вечеру неясное для многих происшествие разрослось до таких размеров, что сердца не только детей, но и взрослых томились в тревоге. Говорили, что бандитов было не менее сотни, а может и больше, и что был там сам Маслак, и что Маслак сказал: если они, куреневцы, будут переделять землю, - не жить им, не ждать добра. После этого обычно шли догадки о том, что же могут сделать маслаки. Были, конечно, среди куреневцев и маловеры, которые посмеивались над слухами, доказывали, что в них девяносто девять процентов выдумки, - таких в деревне жило тоже немало.
Как бы там ни было, а в Куренях царила тревога и настороженность...
Уже в тот же день, а может и на другой утром, слух дошел через вязкую дорогу до сельского Совета, потому что уже после полудня в неуютной, длинной, похожей на хлев, хате куреневского грамотея Андрея Дятла, или, как его звали в селе, Рудого, сидел милиционер Шабета и выяснял все обстоятельства прихода бандитов.
Шабета был выдающимся, почти легендарным человеком.
Обычный милиционер, он имел тут такой авторитет, какого, вероятно, не было ни у одного не только волостного, но и уездного руководителя. Он удивлял жителей окружающих деревень редкой отвагой, преданностью делу. Не раз и не два угрожали ему бандиты, стреляли в него из обрезов, прострелили у локтя левую руку, а Шабета на своем терпеливом конике бесстрашно, неутомимо скакал из деревни в деревню, выяснял, успокаивал, наводил порядок...
Первым Шабета вызвал Грибка. Ахрем появился в хате не один, а под охраной своей сегодня очень решительной жены.
Выпроводив во двор посыльного, плечистый, полнотелый, похожий на борца Шабета, который перед этим с озабоченным видом просматривал как"ю-то бумагу, холодно взтлянул на Грибкову Адарью и приказал:
- Гражданка, прошу выйти.
- Почему это выйти?.. Или я чужая? - Грибчиха даже не шевельнулась.
- Не положено. Тут сейчас будет следствие.
- Ну и пусть!..
- Не положено, ясно?
- Или ты не знаешь меня! - Грибчиха готова была обидеться, но вдруг переменила тон, подумав, что только рассердит его: - Знаешь же, Антон, а так говоришь!..
Она сказала "знаешь" мягко, с каким-то особым значением, видимо желая напомнить о том, что не раз кормила его обедом и даже закрашенным самогоном угощала, - поклявшись, что купила на ярмарке.
- Не положено, ясно?
- Я же хочу помочь тебе в следствии этом, - подступила с другой стороны Адарья.
- Сами разберемся.
- Не разберетесь. Он без меня ничего вам не скажет! - уже упрямо, горячась, заявила Грибчиха. Она толкнула мужа: - Что ты молчишь, как язык прикусил!
- Она правду говорит... - угрюмо бросил неразговорчивый Грибок.
Шабета помолчал, будто показывая, что решить это не просто, и позволил остаться. Черт с ней, этой упрямой бабой, может, и стоящее что скажет.
И действительно, Грибок, видно, ничего не рассказал бы.
Он так был угнетен приходом бандитов и их угрозами, что сразу, едва Шабета начал допрос, попросил:
- Б-братко! Пусти меня... Я ничего не знаю...
- Как не знаешь? Приходили они к тебе?
- Приходили...
- Сколько их?
- Трое было на дворе... - ответила за Грибка жена.
- Были среди них знакомые? .. Опознали вы кого-нибудь?
- Нет! - замотал головой Грибок.
- Не узнал он, - подтвердила Адарья. - Темно было.
А двое из тех бандитов стояли молча... Только я думаю, что без своих тут не обошлось. Я так думаю - откуда они узнали, что у нас делить землю хотят? Само оно разве дошло до этого Маслака? Донес кто-то. Пришел и сказал! И, скажи ты, на днях, видно, там был. Ведь разговор о дележе начался совсем недавно!..
- И видно, кто-то из тех, кто не хочет землеустройства, - добавил Шабета.
- Ну наверно ж!..
- Кого вы подозреваете? - мягко спросил Шабета.
Глаза Грибчихи потухли.
- Не буду бога гневить, не знаю. А раз не видела, то и говорить нечего. Не схватили за руку - не вор...
- Кто-то связан с ними, факт. А кто? - не отступал Шабета.
- Не буду говорить, никого не поймала... - Бросив осторожный взгляд на дверь и приблизившись к Шабете, Грибчиха тихонько сказала: - Про Дятлика Василя, что на том конце, говорят - будто он привел!.. Он в тот вечер стоял с Чернушковой Ганной!.. - Она тут же отошла от него и на всякий случай громко заявила: - Не видела ничего, не знаю!..
Давая понять, что сказала все, она поднялась со скамейки и попросила:
- Только вы о том, что я сказала... никому!..
- Хорошо, - пообещал Шабета.
Может, никогда еще не было у Ганны, охваченной противоречивыми чувствами, такого тяжелого р-азговора, как в этот день с милиционером. Она не беспокоилась за себя, совесть у нее была чиста, она знала, что позвали ее сюда в качестве свидетеля. Ганна тревожилась о Василе. И хотя Шабета вначале ни словом не упомянул о Василе, допрашивая, как выглядели бандиты, их приметы, голоса, поведение, она думала об одном: сейчас будет решаться судьба Василя. Что она скажет милиционеру?
- Значит, в тот вечер вы сидели с Дятлом Василем... - выслушав ее, не спросил, а как бы повторил Ганнины слова Шабета.
Ганна кивнула.
- И вы ничего не ждали, ни о каких бандитах не думали?.. А они вдруг подошли и - прямо к вам? Так сразу и подошли! Как это они вас так сразу нашли?
- Не знаю... Мы там уже много раз были...
- Допустим, что вас видели там не раз. Допустим, что на вас направил кто-нибудь, а сам остался в тени...
Ганна с облегчением отозвалась:
- Я и сама так думала! Кто-то показал, подвел!.. Чужими руками захотел жар загрести!..
- Кто это мог быть?
- Не знаю...
- Загадка... Туман... - задумчиво произнес милиционер. Он внимательно посмотрел на Ганну. - Есть одна догадка, и очень простая. Что Дятел Василь... сам... ждал их!
- Он? Вот уж выдумали!..
- Он, может быть, сам назначил встречу им!
Ганна вскочила в сильном волнении, возмущенная:
- Он... Они его еще немного - и пристрелили бы... Еще немного - и конец был бы ему!.. А вы говорите!..
- Но ведь он повел их?
- Я... не знаю, как и что потом было...
- Вы давно знаете его?
- Оладьи из земли вместе лепили! Хаты ж наши - рукой подать!.. - Ганна горячо, порывисто добавила: - Нет у него ничего с ними, с нелюдями! Я знаю! Поверьте!..
Она обеспокоенно, с надеждой взглянула на Шабету, ждала, как приговора, его слов. В сердце ее не гасла надежда - он поверит ей, поверит Василю, видит же, что она не врет...
- Он не злой... Добрый он...
- Все хорошие, - недоверчиво, непримиримо ответил Шабета. - Из кого только бандиты выходят...
Он встал, костяшками пальцев постучал по столу, с угрозой заключил:
- Ничего, я докопаюсь! Выведу на чистую воду!
Выходя от Шабеты, полная тревоги за Василя, который опять стал самым дорогим на свете, Ганна вдруг на крыльце увидела его самого. Он сидел, невесело опустив голову, - видимо, ждал, пока его позовут к милиционеру. В порыве сочувствия и ласки, мгновенно охватившем все ее существо, отдавшись этому порыву, ни о чем не думая, будто подхваченная волной, Ганна бросилась к Василю.
Она сразу поникла - так неласково взглянул на нее Василь. Он поспешно отвернулся от Ганны и, как человек, готовый ко всему, решительно пошел в сени.
- Со мной - так же, - сказал посыльный, Рудой Андрей, куривший возле изгороди. - Шел, сидел, так сказать, все молчком... Думает о чем-то...
- Переживает...
Ганна медленно спустилась с крыльца, побрела на улицу.
Шабета встретил Василя стоя за столом, окинул его быстрым пристальным взглядом. В тяжелом отчужденном взгляде Василя, исподлобья, из-под лохматых, непослушных прядей жестких волос, во всей его понурой фигуре, в расстегнутой домотканой сорочке, домотканых, с коричневыми болотными пятнами штанах Шабета уловил что-то недоброе, звероватое.
- Оружие есть? - спросил Шабета таким тоном, который говорил, что шутки с ним плохи.
- Чего?
- Не дошло? Оружие - обрез или наган - есть?
- Нет...
"Лицо какое, чисто бандитское... - невольно пронеслось в голове Шабеты. - Глаза - в таких ничего не увидишь! Как за тучей... И один не похож на другой. Будто не у одного человека! Один вроде светлый, а другой - карий, дикий, как у волка..." У него росло странное недоверие к этому угрюмому куреневцу.
- А что в кармане?
- Оселок...
- Достань. Покажи... Стой там!
Шабета многое повидал за время своей службы, случались всякие неожиданности, потому держался настороже. Это было уже привычкой, привычкой человека, который ездит один и один отвечает за все, за все свои поступки, иногда при очень сложных обстоятельствах. Осторожность тут никогда не лишняя.
В руках у парня было обыкновенный оселок. Шабета приказал подать оселок, положил его возле себя, сел.
- Зачем принес его?
- Нож точил... Забыл положить.
Шабета внезапно ударил вопросом:
- Давно в лесу был?
- В каком лесу?
- Не прикидывайся! В банде!
Внезапность, грубоватость вопроса были его обычным приемом, когда, он допрашивал подозреваемых в чем-то людей.
В таких случаях зоркому взгляду его нередко открывалось многое. Этот же куреневец глазом не моргнул, только еще больше набычился.
- Не был я.
- И не водил их по ночам?
Василь молчал.
- Почему не отвечаешь?
- Зачем... Знаете уж...
- Знаем. Все знаем. И я советую не крутить напрасно. Все равно ничего не выйдет... Давно с ними связан?
- С кем?
- Ну, не валяй дурака! С маслаковцами?
- Не знаю я их...
- Как же не знаешь, если - водил?!
- Тебе бы приставили обрез..
- Ну-ну, ты меня не бери голыми руками! Я тебе не приятель, не твоего десятка!.. Знаю я таких. Каждый, как только попадется, овцой стать хочет... Ишь - "приставили обрез"!
Василь не возражал. Что говорить попусту?
- Много было их?
- Пять, кажется...
- Кажется!.. Кто был, фамилии их!
- Не наши. Незнакомые..
- Скрыть хочешь? Думаешь на мякине провести? Кто?
- Не наши, говорю...
- Хуже только себе делаешь! Крутить хочешь?
Василь не ответил. Шабета недовольно постучал по столу.
- О чем они говорили?
- Ни о чем...
- Приказали? .. Наставили обрез - и все?
Василь кивнул.
Шабета больше не спрашивал. Взяв карандаш из нагрудного кармана выгоревшей гимнастерки, он пс двинул к себе клочок желтой оберточной бумаги и, показывая Василю, что, как и прежде, следит за ним, стал что-то писать. Грамотей он, видно, был не большой, - буквы ложились на бумагу тяжело и были кривые, неуклюжие.
- Вот, подпиши протокол! - подсунул Шабета бумажку Василю.
Василь взял карандаш, послюнявил его, наклонился, - Тут, внизу?
- Чего ж берешься подписывать не читая? - строго взглянул на него Шабета.
- Все равно... Все равно не разберу...
- Неграмотный?
- Почти что...
- Как протокол подписывать - так неграмотный, а как бандитов вести науки хватило... Протокол - это следствие, с изложением моих вопросов и твоих ответов. Ясно?
- Ясно...
- Тут все фактически. Без обмана!.. Прочитать мне, может?
- Не надо.
- Порядок такой... Ну ладно - подписывай!
Подписав, Василь с облегчением встал. Надоел ему этот разговор, да и спешил он закончить прерванное дело, потому и доволен был, что, подписав, наконец отвязался.
- Куда? - остановил его Шабета. Он также встал.
Василь не сразу понял значение вопроса Шабеты, ответил спокойно- Домой.
- Подожди.
Тон его удивил Василя, это был уже приказ. Шабета преградил ему дорогу, изгибом пальца твердо постучал по оконной раме. На этот стук со двора вскоре неторопливо вошел Андрей Рудой.
- Давай сейчас к нему, - Шабета кивнул Андрею Рудому на Василя, - и скажи... Кто там у него дома?
- Дед есть, так сказать - Денис. Матка...
- Скажи его матери, чтоб принесла одеться... - Шабета взглянул на босые, с пепельными пятнами подсохшей грязи ноги Василя. - Обувку какую-нибудь. И харчей торбу.
- Харчей? - откликнулся Андрей Рудой и поджал губы:
вон оно что! Он каким-то странным взглядом окинул Василя.
- Харчей. И чтоб быстро!
- Как умею... Эх, - Рудой невесело почесал затылок.
Когда он вышел, Шабета, не отходя от двери, приказал парню сесть. Василь не послушался, исподлобья, с волчьей настороженностью взглянул на Шабету. В глазах его еще было сомнение, - а может, это все выдумка?
- Ну, чего уставился? - недружелюбно сказал Шабета. - Бежать, может, думаешь?!
- Нет... - Василь вдруг испуганно, по-детски, спросил - Куда это меня?
- В Юровичи пойдешь.
- В... в тюрьму?
- А куда же.
- А... - Василь сразу обмяк, сел.
Шабета внимательно взглянул на него, как бы изучая. Но из того, как Василь держал себя теперь, трудно было понять что-нибудь. Ни боязни, ни сожаления, ни какой-нибудь надежды или просьбы о пощаде - ничего не отражалось на его, казалось, бесстрастном, застывшем лице.
"Как окаменел, - подумал Шабета. - Глазом не моргнет... Ну и тип, видно..."
- Удирать не пробуй, если жизнь не надоела, - на всякий случай пригрозил он. - От меня еще никто не ускользал.
Не было таких случаев!..
Василь не ответил. С той минуты, как он узнал, что домой уже не вернуться,.когда развеялись желанные надежды, что все счастливо кончится, в душе его действительно все будто окаменело В этот трудный в его жизни момент, когда надо было, казалось, горевать о несчастье, о позоре, которые вдруг свалились на него, он, как это ни было странно, ни о чем не думал, ни о чем не жалел, окаменевшую душу его давила тяжкая и жесткая пустота.
Мир был для него теперь полон чужих, равнодушных людей, и жил он среди них одинокий, такой же равнодушный, как и они, и ему не жаль было никого, и никто иа них не волновал его. Даже то, что мать где-то там дома, наверно, в слезах, никак не беспокоило его. Ничто не выводило Василя из состояния жестокой безучастности.
Мать вбежала запыхавшаяся, перепуганная. Василь узнал ее шаги, когда она была еще в сенях, но не шевельнулся, сидел хмурый, углубленный в себя и тогда, когда мать, выпустив из рук мешок и лапти, с жалобными причитаниями бросилась к нему, жадно, тревожно обняла...
- Василечек, колосочек, сынку мой... Куда же тебя, за что, за какие грехи, кровиночку мою...
Василь холодно, с прежним безучастным видом отвел руки матери от себя.
- За что его берем, тебе, матка, лучше знать, - строго откликнулся Шабета. Он деловито спросил: - Все принесли?
- Все, что приказано, - ответил Рудой, который со свиткой на руке невесело стоял у двери.
- Все, - крикнула и мать, сдерживая слезы.
- Отдайте ему.
Она подняла с пола лапти и мешок. Когда Василь стал накручивать порыжевшие портянки, заматывать их веревками, мать молча смотрела и только судорожно всхлипывала, вытирая глаза большими потрескавшимися пальцами. Когда же сын обулся, начала говорить, что положила ему в торбу: буханку хлеба, огурцов, - но Василь, не дослушав, подошел к Андрею Рудому, взял свитку.
- Можно было бы ту, в которой работал, - проговорил Василь, набросив свитку на плечи. - Не в сваты, чтоб в новой...
Это было все, что он сказал тут.
- Так она же как сито, сыночек. Вся в дырках...
В ожидании команды Василь взглянул на милиционера.
Едва Шабета, перебросив сумку через плечо, приказал двигаться и Василь спокойно зашагал, мать снова припала к сыну, в скорби, в отчаянии, запричитала - А мой же ты дубочек, месяц ты мой золотенький!..
А как же ты один будешь!..
"Ну вот, не может без этого!" - недовольно нахмурился Василь. Мать заметила, словно прочла этот упрек в его глазах, и немного притихла.
- Раньше надо было плакать, - уже во дворе отозвался Шабета. - Когда растила. Учить надо было, чтоб жил честно...
Не спуская глаз с Василя, он отвязал от штакетника гнедого коня, почти до седла обрызганного грязью.
- Ну, давай иди! - приказал Шабета.
Василь на миг словно очнулся, взглянул на мать с любовью и сожалением, - как она тут одна со старым да малым управляться будет! Чувствуя, как от жалости дрогнуло что-то внутри, сказал ей:
- Мамо, останьтесь тут!
Она, давясь слезами, кивнула.
Идя улицей, Василь видел: люди стояли у ворот, липли к окнам. Снова он шел равнодушный ко всему, с неподвижным, застывшим лицом, будто не узнавая никого, ни на кого не глядя. На улице было грязно, ноги глубоко увязали, надо было держаться ближе к заборам, идти стежкой, но он равнодушно шагал серединой улицы.
Проходя мимо своего дома, Василь увидел деда Дениса, стоявшего без свитки и без шапки, Володьку, глядевшего с любопытством, даже весело, - но не подал виду, что заметил их. Все было словно в тумане, казалось выдумкою, в которую самому еще не верилось. Все было будто нереальным: и эта улица, и грязь, и он, арестант, и Шабета, который терпеливо тянется вслед, ведя на поводу лошадь, и даже дед...
Только одно жило, волновало Василя - Ганна. Как ни был угнетен, безразличен, казалось, ко всему, еще издали заметил ее. Держась за столбик открытой калитки, Ганна смотрела на Василя, нетерпеливо ждала. И странное случилось с Василем, - хотя и сам ждал ее, будто назло себе, стремился в последний раз, на прощанье, взглянуть на нее, ощутил вдруг горечь, настороженность, неприязнь. "Стоит! Вышла посмотреть - нашла зрелище!.. Мало того, что другие глазеют!" Вспомнилось ее неприязненное: "Отойди!" и брови недобро сдвинулись, глаза оторвались от нее, уставились в холодную грязь, что ползла под ногами. Так и подходил, не взглянув больше на нее, полный упрямого мстительного чувства.
- Василь!.. - рванулась Ганна от калитки навстречу.
Он лишь на мгновение остановился, взглянул на нее и тут же спохватился, тяжело зашагал дальше.
- Василь... не виновата я!..
Василь не оглянулся, не ответил, будто не слышал. Ганна прошла немного вслед, отстала. Молча, время от времени оскальзываясь, месил он грязь, бредя за деревню, - туда, где лежала непролазная дорога через болото, где была неизвестность.