Глава 2
1
Все лето перед хатой Чернушков грелась на солнце молоденькая, с тонким, как хворостинка, стволом рябина. Никто в Куренях, пожалуй, не заметил, когда и кто посадил ее, не видели ее и тогда, когда она апрельским утром оделась в легкое, прозрачно-зеленое платье из нежных резных листьев. День за днем с любопытством, но несмело глядела она на улицу, на всех, кто проходил мимо, - скромная, незаметная за простеньким забором, рядом с большими деревьями. Никто не обращал на нее внимания, нежили ее, мыли только теплые дожди да любили шуметь молодой листвой ветры. Люди же равнодушно проходили мимо, вначале потому, что просто не приметили, а затем потому, что незаметно привыкли к ней.
И внезапно произошло чудо: тихая, незаметная рябина вдруг августовским утром зарделась, засверкала ярким нарядом, жарким пламенем огнистых гроздей. И не одни глаза, не ставшие безразличными к красоте, не ожесточившиеся в жизненных испытаниях, смотрели удивленно, зачарованно. "Гляди ты!."
Как та рябина, цвела нынешним летом Ганна. Еще, кажется, вчера была озорница, подросток, - а вот глядите - в самой доброй поре девушка, во всей своей красе! И когда только выросла!
Смотрели на Ганну, судачили, и - кроме некоторых женщин-придир - все соглашались: выросла невеста, ничего не скажешь! Порой при таких разговорах - особенно женщины - вспоминали Ганнину покойницу мать, говорили, что дочь пошла в нее Лицом как вылитая; и ростом небольшая, и телом - худенькая; плечи, как у матери, узкие, руки тонкие. И косы черные, густые, аж блестят, словно мокрые, и смуглость на лице такая же, и скулы так же красиво выдаются.
Иной раз завистницы судили-рядили, мол, груди у Ганны маловаты, что кулачки, чем только дитя кормить будет, если придется? Но даже завистницы не возражали - Ганну никак нельзя было назвать хрупкой; с одного взгляда видно - ядреная у Тимоха дочка, крепкая, налитая силой! Вон как упруга походка, вон как ловки движения, сразу видно - молодость, сила, каждая жилка играет!
Тот, у кого было время и желание ближе присмотреться, кто лучше видел Ганну, замечал, что переменилась она не только внешне. По-иному она держалась теперь на людях - сдержанно и солидно, с хлопцами - строго и с какой-то насмешливостью. Даже смеялась теперь она не так, как прежде, смех был уже не беззаботный, не по-детски пустой, в нем тоже порою чувствовалось желание поддеть, и что-то будто таилось в этом смехе. И смотрела она по-иному, не так, как еще недавно,. - диковато-любопытным взглядом.
Как и прежде, не было, казалось, такой минуты, чтобы глаза ее, влажно-темные, похожие на созревшие вишни, были безразличны, скучны, - все время искрилось, сияло в них неутихающее волнение. Но смотрели они теперь из-под шелковистых смелых бровей с настороженным, зорким вниманием и, казалось, только и ждали случая, чтобы зло посмеяться. Иной раз могли они, как в детстве, блеснуть весельем, но часто, очень часто горели в них недоверие и насмешка. В них также что-то таилось, в ее чудесных вишнево-черных глазах
Почти все куреневские тетки и дядьки единодушно считали, что, подрастая и делаясь степеннее, Ганна вместе с тем становилась более беспокойной, даже чересчур задиристой. Многим в Куренях не нравилась ее горделивая уверенность: чуть не каждым поступком Ганна, казалось, доказывала, что у нее на все свое, независимое суждение, свой твердый взгляд...
Парни и льнули к ней и будто побаивались ее. Их сдерживала не только Ганнина задиристость и горделивость, они помнили, что не мешает остерегаться и ее язычка. Знали они и то, что не дай бог рассердить Ганну: тогда она мигом вспыхнет, забудет обо всем, загорится. Горячая, неудержимая, опасная она, гордячка Ганна!..
Василь не присматривался особенно, не раздумывал, не рассуждал. Он был очень уж удивлен, очарован ею.
Жили рядом, бегали вместе с другими на выгон, пасли скотину, столько лет видел ее среди других и не знал, не догадывался, кто такая Ганна. И нечаянно после вечера на лугу открылось все, и, увидев, почувствовав это, смущенный, пораженный, он стал сам не свой. Мир как бы сразу преобразился...
Он был теперь полон чудес и радостей, этот необыкновенный мир, - и все чудеса и радости & нем создавала Ганна. Одни пальцы ее рук, переплетаясь с пальцами Василя, могли делать его счастливым. Когда она доверчиво жалась к нему, его грудь наполняло странное, непонятное и несказанно радостное томление. Извечный туман над болотом, тихий шепот груш - даже они изменились, стали другими, удивительными благодаря ей. Она была рядом, - и радость, широкая, безграничная, охватывала его, жила в нем, во всем, что окружало их. В этой радости ночи не плыли, а летели, и рассветные зори всегда появлялись в небе слишком рано. Целыми днями, что бы ни делал, Василь очарованно вспоминал Ганну, думал о Ганне, искал глазами Ганну, ждал ночной встречи с Ганной.
Время было не для любви - горячее августовское время.
Люди вставали раньше солнца, возвращались в деревню впотьмах. Поужинав, куреневцы сразу валились спать. Коротки еще в августе ночи, вечерняя заря чуть не встречается с утренней, а надо дать утихнуть усталости в руках, в ногах, в одеревеневшей спине, дать отдохнуть телу от едкого пота.
Василь же, едва только начинали сгущаться сумерки, видел лишь изгородь возле дома Чернушки, где они стояли в первый раз, когда он еще не осмеливался обнять Ганну, и где с той поры они простаивали все ночи.
Спешил он и в этот вечер. Глотнул немного огуречного рассола, схватил огурец, чтобы съесть по дороге, и выскочил из-за стола. Мать, почти невидная в душных сумерках хаты с другой стороны стола, посоветовала:
- Возьми еще. Или вот редьки попробуй...
- Наелся уже...
Василь потянулся, отгоняя усталость, почувствовал, как ноет натруженная за день спина, подкашиваются ноги. - Приходи пораньше...
- не удержалась, попросила вслед мать.
Закрывая дверь, услышал, как она вздохнула. Прежде, когда мать еще не знала, что происходит с сыном, спрашивала, куда идет, советовала лучше остаться дома, отдохнуть, потом по счастливому лицу Василя, по разговорам женщин поняла все и лишь вздыхала теперь...
Василь соскочил с крыльца и на миг остановился, думая, как идти улицей или задворками. В другие дни ходил мимо гумна, чтобы не встретиться с кем-нибудь, не задерживаться напрасно, а сегодня припоздал, пока отвел коня на приболотье, - можно идти и улицей. На улице теперь ни души.
Все же подался на пригуменье, привычной стежкой. Миновав черное в потемках гумно, от которого тянуло запахом старой,гнили и сухой свежей ржи, дальше по тропке уже не шел, а бежал, веселый и нетерпеливый, к знакомым, теперь таким милым грушам на краю деревни.
Еще издали заметил, что Ганна уже ждет. Прижалась к столбу, тихо стоит у изгороди. В темноте ее фигура едва заметна, а лица и совсем не видно, но Василь знает: это она.
Кто же еще может быть тут, на их заветном месте?
Она оторвалась от изгороди, сказала:
- Очень ты спешил!
- Очень, - не сразу понял он.
- Оно и видно: петухи скоро запоют!
- Гуза на приболотье водил...
Василь понимает, что это не оправдывает его, видит, что виноват.
- В другой раз пускай Прося горбатая столько тебя ждет. А я не буду...
Василь и не оправдывается, не просит, чтобы она не злилась. Он не умеет просить. Так они и стоят вначале, близкие и далекие, стоят и молчат, один виноватый, а другая - обиженная. Василь неловко ковыряет пальцем жердь, отрывает кору, Ганна - хотя бы шевельнулась.
Где-то на другом конце деревни завели грустную песню, - видно, собралась молодежь. Песня быстро утихла, нечаянно взвизгнула девушка, которую ущипнул или пощекотал шутник парень.
- Алена Зайчикова, наверно, - первой нарушает тягостное молчание Ганна.
- Наверно, Алена...
- Вот любит визжать... Щекотки страх как боится!.. - Она вдруг укоряет: - А вы уж и рады!
- Я что? .. Нужна она мне, как летошний снег!..
- Видно, нужна.
- Да я возле нее никогда и близко не сидел!
- Не врешь?
- Вот еще!.. Перекреститься разве? ..
Василь чувствует, что Ганна от этих слов становится мягче. Он, правда, еще с опаской, берет ее теплую руку, - Ганна не отнимает. И Василю становится радостно, он снова испытывает счастье, большое, необъятное, кажется, счастьем этим полна не только Василева грудь, но и вся ночь, вся темная, духмяная тишина, дремлющая над Куренями.
Все кажется добрым, радостным - даже старые, потрескавшиеся, кое-где облезшие жерди, за изгородью - тыква, упрямый хвост которой взобрался на ближний кол. Дальше на огороде - среди тыквы, огуречных грядок, укропа и стеблей подсолнуха - неясные в сумерках очертания груш, похожих на странных часовых в балахонах. Груши то молчат, то шелестят, шепчутся меж собой, как доверчивые подружки, шепчутся, конечно, о счастье, о теплоте девичьих рук, о горячих юношеских пожатиях.
- Руки какие у тебя... - удивляется Василь.
- Какие?
- Маленькие. А сильные.
- Шершавые, - тихо говорит Ганна. - Как грабли...
- Нет...
- Не мягкие...
- Мягкие - это ж у детей...
- У городских девок, говорят, мягкие, гладенькие. Как подушечки.
- Конечно, чистая работа... Не с вилами...
Они снова молчат, но молчание это веселое, светлое, чистое, радость Василя как бы крепнет, ширится. Прижимая к себе Ганнины руки, Василь наконец говорит:
- Ты, видно, дерешься больно...
- Боишься? - ласково улыбается Ганца и добавляет: - Я злая, если что не по мне! Хведька вон как меня боится!
- А я так не боюсь...
- Гляди, какой смелый стал. Герой!
- И тебя, и языка твоего... все равно...
- Угу, смелый!
Своей шуткой Василь старается прикрыть странное желание, которое давно не дает ему покоя: почему-то очень хочется поцеловать Ганну. Как будто ничего особенного в этом нет, бояться нечего, а вот не может он осмелиться. Не было еще никогда такого, мать и то, насколько помнит, не целовал. Как только подумает, что сейчас поцелует Ганну, неловко делается, одолевает стыд и тревога, но искушение, бес его возьми, не пропадает, даже со временем усиливается. У других хлопцев это очень просто. Хоня-озорник тот и на танцах, при людях, бывает, поцелует, и ему хоть бы что! А Василю трудно. У него все выходит не просто.
- Ой, не жми так пальцы! - просит Ганна.
- Я ж не очень...
- Не очень! Аж терпеть нельзя!..
Василь отпускает ее руки. Долго после этого он стоит молча, затаив в груди обиду. Подумаешь, какая нежная, немножко от души пальцы сжал, так она уж и стерпеть не может! Не хочет - ну и не надо! Он и совсем может за руки не брать! И не возьмет.
И так не в меру разговорившись перед этим, в мыслях уже отдалившийся от нее, Василь долго молчит. Молчание, как и прежде, его не стесняет. Василь будто и не замечает его. Он и так стал слишком болтлив с Ганной, другие, бывает, из него слова не вытянут. Василь не охотник до пустых разговоров.
Шумят, шепчутся груши. Где-то залилась лаем собака, ей отозвались другие. Собаки быстро умолкают, и снова - только груши шумят...
Василь молчит, несмотря на то, что Ганна начинает беспокойно шевелиться, поглядывает на него с нетерпением.
- Гляжу я на тебя и думаю... - говорит Ганна и нарочито умолкает.
- Что?
- Кавалер из тебя веселый!.. Будто воды в рот набрал!
Василь уже готов был снова обидеться, но Ганна ласково, искренне просит
- Скажи что-нибудь!..
У Василя от этой искренности готовая было прорваться обида сразу пропадает. Он, повеселев, думает, ищет, что сказать.
- У Корча вороной жеребец ногу на гвоздь напорол...
Хромает... Корч ездил в местечко за доктором...
- Ага, я его видела. Он вез его уже под вечер...
- Под вечер...
- Ну вот, видела. Старик сам, как грач, сидел с кнутом... И что - будет он бегать, жеребец?
- Говорят, будет. Но, видно, попорвал на себе волосы старый Корч... пока успокоили, - со злой радостью добавил Василь.
Ганна внезапно спросила:
- Ты вроде завидуешь?
- Я? Нет... - осекся Василь. - Было бы чему!
Он снова умолк, и может - надолго бы, но вдруг вспомнил важную новость, которую услышал днем в поле.
- Говорят, землю заново переделять будут!
- Ага, и я слышала. Женщины на выгоне говорили...
- Хорошо бы. А то некоторые - расселись, как паны.
Все лучшее порасхватали!..
- Видно, правду говорят. Порядки теперь такие, что могут переделить по справедливости.
- Корч вон какой, кусок отхватил. Возле цагельни!..
А другим - песок или болото!
- Земли мало, душатся люди...
Василь умолк, возбужденный, недоверчивый.
- Не дадут они переделить! Гады такие!..
- Кто?
- Богатеи! - И не выдержал, сказал горячо, как мечту: - Если бы мне - в том уголке, что за цагельней! Я бы показал!
- Охотников много на тот кусочек...
- Ага, ухватишь из-за них...
Совсем рядом пронзительно кукарекает петух, и Ганна, оглянувшись, замечает, что небо над заболотьем посветлело, даже слегка налилось краснотой. Она отворачивается от Василя, озабоченно перевязывает платок.
- Светает уж. Идти надо...
- Еще немного...
- Нет. Мачеха скоро встанет...
Обнимая ее на прощанье, Василь с решимостью, близкой к отчаянию, думает: или теперь, или никогда! Он закрывает глаза и прикладывает губы к Ганниному лицу, попадает в висок. Учинив это преступление, он опускает голову и ждет приговора. Ганна также стоит, опустив голову.
- Василь, - тихо говорит она, как бы пересиливая себя, - ты меня любишь?
- А как же...
- И я...
Ганна опускает голову еще ниже, потом вскидывает ее, и Василь видит, что глаза ее, темные, глубокие в бледном утреннем свете, радостно блестят. Она вдруг обвила Василя крепкими руками, прижалась вся и с какой-то торжественностью, серьезностью, словно знала всю глубину бездны, в которую бросалась, припала к его губам.
2
Будто сквозь туман доходило до Василя все, чем жили в последнее время Курени.
Все было очень обычным. Как и в прошлом году, и в позапрошлом, и все годы, которые помнились Василю, зарастала ряской теплая, с душным болотным запахом неподвижная вода в лужах, в прудах, в заливах. Повсюду было множество лягушек, - если приходилось идти вдоль болота или пруда, они разлетались по мокрой траве, плюхались в воду почти беспрерывно. Кваканье их наполняло дневной зной, вечером и ночью на все лады, как осатанелые, надрывали они горло.
Не было отбоя от комаров. Под вечер куреневская улица, дворы, сады, огороды прямо гудели от комаров, что кипели тучами, безжалостно набрасывались на все живое. Посидеть, посудачить на улице куреневцы могли, только разложив дымный костер из мокрой лозы или ольшаника. В такое время Курени напоминали какой-то странный табор, они словно возвращались на тысячелетие назад - там и тут чадили огни, и люди жались к ним, кашляли, отмахивались от комаров - в тусклом, невеселом свете они напоминали дикарей.
Огни постепенно угасали. Намучившись с надоедливой мошкарой, наглотавшись до одурения дыму, люди не выдерживали, расходились по хатам. Только Василь и Ганна не убегали, - прижавшись друг к другу возле изгороди, они будто и не замечали напасти.
Заросли ольшаника и лозняка - не где-нибудь далеко, а рядом, может в ста шагах от Ганниного огорода, - кишели змеями. Малыши, будто их кто тянул туда, как на забаву, стараясь не показывать один другому, что сердце замирает от страха, забирались в заросли, смотрели, как шевелятся в гуще кустов скользкие клубки. Забавы не всегда ограничивались одним любопытством: куда больше радости было, похваляясь отвагой, прижать гадюку к земле палкой, прищемить ее, грозно шипящую, и вынести на выгон. На выгоне скопом учиняли расправу. Тут было завершение зрелища:
смотрели, как долго крутится без головы змеиный хвост...
Однажды мать прослышала, что Володька тоже ходит в змеевник, - весь вечер ужасалась, пугала малыша, рассказывая разные страхи о змеях. Василь, собираясь на свидание, помог ей, пригрозил: если сопляк еще хоть раз сунется туда - не поздоровится, изобьет!..
Змеи были не только в зарослях. Они заползали на огороды, нередко нежились на пригретой солнцем, перемешанной с теплым песочком костре завалинок. Шутник Зайчик говорил, что скоро негде будет присесть на завалинке из-за этой погани...
Ужи жили чуть ли не в каждом доме под полом, в хлевах, в сараях. Лесник Митя, лодырь и балагур, которому от безделья лезла в голову всякая чушь, даже выносил ужей на улицу позабавиться. Забавлялись этим и парни приносили ужа на посиделки, подпускали к девчатам. Воплей и визгу тогда было на всю деревню, но больше из желания просто покричать - ужей в Куренях йе боялись.
Мать рассказывала Василю, что у соседа Даметика уж, прижившийся в хлеву, сосет молоко у коров, но Даметиковы не выгоняли его. Василь не удивлялся этому: как и все в Куренях, он считал ужа полезным существом, обижать которое - грешно...
В этом году много зла приносили волки. Летней порой обычно осторожные, клыкастые хищники нынче, казалось, глаз не спускали с деревни, с выгонов, - не только ночью, но и среди бела дня совершали налеты из зарослей. Особенно сильно волчье племя изводило овечьи стада: в Куренях почти не было двора, где бы не проклинали хищников. Пастухи не угоняли стадо в лес, держались около выгона, пасли скот неподалеку от хат, от людей. Несколько дней куреневцы волновались, пересказывая один другому на разные лады, как наглец волк напал на Прокопова коня. Судачили, возмущались, сочувствовали. Пришлось стреноженному коню поржать и покрутиться, отбиваясь от зверя. Досталось волку от конских копыт, но все же вырвал он кусок мяса из ляжки, и неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не подбежали люди...
Но больше всего волновали куреневцев трудовые хлопоты. Поспевали ягоды. За земляникой - черника, от которой просто черно было среди высокого папоротника. Недолго было ждать и малину, густо зревшую в зарослях, где гнездились змеи. Малыши и старики, которых не брали на луг или в поле, изо дня в день сновали по лесу с лозовыми коробками и кошелками. Улучив момент, срывались с луга или с поля в лес женщины и мужчины, труженики, в лесу теперь шла важная работа. Ягоды небыли просто лакомством, как у других, - в Куренях ягодами кормились, ягоды собирали, сушили для продажи, чтобы сколотить копейку на черный зимний или весенний день. Лес был помощником полю, скупой, ненадежной земле.
Помогало полю болото, тихие, теплые, заросшие осокой заливы, полные торфяной жижи, канавы со скользким хворостом, зловонные лужи с тиной и ряской. В Куренях, видно, не было такой хаты, которая бы не имела рыболовной снасти. Снасти эти были особые: во всей деревне ни у кого не водилось невода. Василь слышал только, что на Припяти ловят рыбу какими-то железными крючками. В Куренях реки, простора и глубины водной, не было, и снасть тут у людей была своя, болотная: лозовые топтухи, вентери, сплетенные из конопляных ниток кломли. С кломлей надо было идти вдвоем или втроем, а с топтухой можно и одному управиться. Вскинул на плечо, принес ее, легкую, почти невесомую, из белых высохших прутьев, сунул в воду - и топчи, гони рыбу в нее...
У Василя были и топтуха и кломля - все дедова производства, - снасть для чужого глаза просто завидная. За лето Дятлы, может, раз двадцать отправлялись на болото со всем этим снаряжением. Шли в полном составе - не только мать, Василь и дед Денис, но и Володька. Помощник из малыша такой, что лучше было бы, если б сидел дома. Но попробуй удержать дома этого прилипалу. Приходилось тянуть его по топям, через грязь, через канавы.
Дед, в черно-рыжих штанах, которым было, может, с полсотни лет, сам выбирал Василю с матерью рыбные заводи, но затем сразу же отделялся от них. Держа Володьку за руку, он исчезал с топтухой в зарослях и возвращался только тогда, когда надо было идти домой. По-всякому ловилось и ему, и все же не раз бывало так, что со своей топтухой он приносил торбу более полную и тяжелую, чем та, что висела на плечах Василя. Володька, утомленный, черный от болотной грязи, прямо сиял от счастья.
Дед редко радовался удаче. Василь привык уже к дедову кряхтенью: разве это рыба, измельчала, перевелась настоящая рыба! Из дедовых слов выходило, что теперь ни зверя стоящего не осталось в лесу, ни рыбы в болоте.
Кто его знает, как оно было раньше, но только теперь, и правда, в кломлю больше попадало зеленой мягкой тины и комьев ряски да черного хвороста, чем рыбы. Серебристый трепетный блеск рыбы радовал как невесть что. Когда Василь выбирал из тины и ряски рыбину с ладонь, сердце его замирало от радости.
Все же это была какая-то поддержка. Если хорошенько походить лето да осень, кое-что можно собрать, перебить голодуху. Ягоды, рыба, грибы - все одно к одному, все как-то поможет продержаться и с мелкой картошкой и никудышным хлебом. Ну, а к ним еще - мед, семь дедовых ульев, которые что ни говори, а приносят какую-то копейку в дом...
Одним словом - стараться надо. Лето год кормит: нельзя лениться, моргать; надо брать везде, где только можно, запасаться на зиму, на год, в поле, в лесу, на болоте...
Что бы ни делал Василь, Ганна словно стояла рядом - он думал о ней, искал ее глазами, ждал. И мало было за лето таких дней, чтобы не только вечером, но и среди дневной суеты не сошлись, не повидались, не перебросились хоть несколькими словами. Встречались иногда и случайно, но чаще делали только вид, что случайно, - чтоб не наплели лишнего языкастые тетки. Отправлялись будто своим обычным путем, будто и думать не думали о каком-то свидании-миловании, а сами еще с вечера знали, где и как увидятся. И встречались где только можно было - на загуменье, в поле, на болоте, под лесными шатрами.
Для других лето было как лето, как и в прошлые годы.
Для солнца, для неба оно было таким же, как и тысячи, сотни тысяч лет назад, когда стыла здесь кругом трясина и гнили мокрые леса. Для них же для Ганны и Василя - это было первое лето, лето-песня, лето-праздник.
От этого лета осталось у них на всю жизнь воспоминание необъятной, безграничной, бесконечной радости. Счастье этого лета было самым большим счастьем в их жизни. Но, вспоминая эти солнечные дни, беспредельность и ясность их радости, Ганна пятом неизменно припоминала одно неприятное случайное происшествие. Как-то они вылезли из воды с кломлями, сидели возле лозового куста - в некотором отдалении друг от друга, потому что рядом были родители. Переговаривались тем способом, когда обо всем говорят только влюбленные глаза. Счастьем полнилась грудь, счастьем сиял берег озерца, трава, осока, весь свет. И вдруг - Ганна с ужасом вскрикнула: между ними ползла гадюка... Пока Василь вскочил, выломал палку, гадюка скрылась...
Случай этот через несколько дней забылся, но потом, когда прошел уже не один месяц, выплыл в памяти. Выплыл, ожил, как бы вырос, полный зловещего смысла...
Но это было потом. Пока же цвело их лето. Лето-песня, лето-праздник... За летом был праздник-осень...
3
Кончив впотьмах молотьбу, Василь повесил на соху цеп и вышел из гумна. Не закрывая ворот, он несколько минут стоял неподвижно. Рожь была незавидная, молотить ее - одно горе, и Василь был доволен разве только тем, что отработал, что сегодня больше трудиться не надо, - можно вот так тихо стоять, не сгибаясь, не махая цепом, выпрямив спину. Стоять и ощущать на лице прохладу предвечернего осеннего ветра, от которого начинает прохватывать дрожь под лопатками, слушать мирные звуки вечерней деревни. Цепы на гумнах уже не стучали, тарахтели где-то в поле подводы, поблизости, видно на соседнем дворе, блеяли овцы...
Василь прислушался, стараясь узнать, что делается на Ганнином дворе, не услышит ли ее голос, но на Чернушковом дворе было тихо. Как будто промычала их корова, и Василь подумал, что Ганна, видно, доит. На сердце, как всегда, когда он думал теперь о Ганне, потеплело, стало хорошо; и вместе с тем охватило нетерпенье - скорее бы снова встретиться.
Он замкнул гумно и собрался уже пойти в хату, как его окликнули. Василь остановился: к нему приближался маленький хромой Грибок Ахрем.
- Жито молотил? - спросил он.
- Жито...
- Хорошее? До рождества на хлеб и оладьи хватит?
- Ат... - поморщился Василь. - Нет ничего...
- Земля, туды ее мать! - выругался Грибок.
- Земля... Песок один...
- У Корча, братко, уродило...
- Возле цагельни?
- Ага. Зерно, братко, как боб. Что ни сноп, то мешок.
Диво...
Василь знал,хчто весь этот разговор и любопытство Грибка только так, для вида, и ждал дальнейшего, гадал, что же привело к нему Ахрема. И не друзья - Грибок чуть ли не в три раза старше его, и не соседи - живет он в отдалении и не мог завернуть сюда просто так. С каким-то делом пришел...
Грибок не спешил.
- Как дед, Денис как, здоров?
- Здоров.
- Взял что с ульев?
- Ат, пустяк...
- Не говори, братко. Меду возьмешь в рот ложку, а...
чуешь!
- Толку с него - без хлеба.
- Мудрый старик, - с уважением проговорил Грибок, покачивая головой. Пчелу лучше, чем человека иной, понимает! И рыбу!.. Мудрый!
"Меду, видно, хочет попросить! Чай подсластить, скажет, или еще что придумает", - насторожился, неприветливо следил за Ахремом Василь. Но тот свернул на другое, главное, судя по тому, как он серьезно заговорил:
- Землю переделять хотим... Может, слышал?
- Слышал...
- Чтоб по-людски было. А не так, как досель...
- Давно бы пора!
- А когда было собраться? Так на воскресенье и надумали... Я вот думаю, что тебе надо прийти. Матка все же, что ни говори, женщина. Или, может, Денис пускай придет?..
- Я приду, - твердо сказал Василь.
- Ну вот и хорошо. - Грибок уже собрался идти, но остановился. - Я об этом начал оповещать еще позавчера.
А тебя что-то не видел. Так ты не обижайся, я это без хитрости... Так, говоришь, нет меду?
- Нет. Дед недавно смотрел.
- А может, есть немного? Хворает мальчонка у меня.
Полакомиться бы ему. Может, поправился бы скорее...
- Нету...
- Ну коли нет, так нет... - виновато произнес Грибок и подался на дорогу за гумнами.
"Берут завидки на чужие пожитки! Меду захотел! - подумал неприязненно Василь. - Ага, жди!.. Издаешься вам всем!.." Василь тут же рассудил, что, может, немного и надо было бы дать меду, а то вдруг Грибок обидится за отказ и, лихо его возьми, обделит, нарезая землю. Как-никак в комитете этом...
- С кем ты там говорил? - встретил его дед Денис, когда Василь вошел во двор.
- Да Грибок...
- Чего он?
- Собрание, говорит, будет про землю... И меду просил.
Для дитя, - мол, хворый...
- Хворый? Надо бы дать ложку.
- Дать! Издаешься каждому! А что на базар повезем, за что хлеб купим?
Дед не стал возражать: Василь в доме становился как бы старшим по чину, хозяином, забирал власть.
Когда Василь, поужинав, встал из-за стола, мать заботливо посоветовала:
- Свитку возьми. Дождь собирается.
- На холод повернуло, - отозвался Денис. - Дождя не должно быть... А свитку надень...
Василь набросил свитку на плечи и вышел из хаты. На дворе было темно, пасмурно и холодно, с ближнего болота несло гнилой сыростью.
Ганна пришла на заветное местечко у изгороди в аккуратной домашнего сукна жакетке. Василь уже не раз про себя отмечал, что она прихорашивается, идя на свидание, и это его наполняло гордостью. Старается понравиться ему, старается, как перед настоящим кавалером...
Василь хотел обнять ее, прикрыть свиткой, но она уперлась руками, отстранилась и долго стояла одна. Влажный ветер с болота трепал ее волосы, она время от времени поправляла их рукой. Жакетка, видно, грела плохо, Ганна мерзла, но не признавалась в этом. Она сильно озябла и, когда Василь снова привлек ее к себе, не сразу перестала дрожать.
Вместе было тепло и хорошо. Василь слышал, как трепещет, бьется возле его руки Ганнино сердце...
Обнимая ее, Василь мечтал:
- Чтоб с того куска, что возле цагельни, досталось. Вот бы надел был!.. Меду продал бы, семян купил бы отборных...
Поглядели бы!
- Любишь ты хвалиться!
- А чего ж! Может, не веришь?
- Да нет, может, и верю! Если не врешь, то, видно, правда.
- Правда. - Он добавил убежденно: - Со мной не пропадешь!
- Уга. Ты ж еще и не говорил, что хочешь взять меня!
- А чего говорить? И так видно.
- А я думала, не на Просю ли горбатую поменять собрался! Молчит и молчит!
Василь озабоченно, по-хозяйски, степенно признается, делится с Ганной:
- В хате - холодно, тесно. Стены прогнили... Не хата,
а просто гроб...
- . Что гроб, то гроб...
- Хочу зимой немного лесу купить. Думал, куплю больше, за мед. А тут жито пустое. Мед надо менять на хлеб...
Ну, да в этот год немного, немного - в следующий...
Где-то протяжно, по-волчьи тоскливо, завыла собака. Ганна тревожно притаилась:
- Как воет... Аж страшно. Словно к покойнику...
- Сказала.
Ганна долго не могла успокоиться. Василь обнимал ее, неуклюже, тяжелой рукой гладил упругое плечо, спину. Вдруг слух его уловил шарканье шагов неподалеку, и он, не отпуская Ганну, оглянулся. К ним от кладбища, вдоль изгороди, приближался в темных сумерках человек. За ним Василь увидел еще двоих.
Они подошли и остановились, всматриваясь.
- Ишь, прилипли! - недобро сказал первый.
Второй грубо, будто приказывая, бросил:
- Кто такой?
- А тебе что? - в тон ему, так же грубо, ответил Василь.
- Поговори, балда! - Василь уловил явную угрозу в его голосе. - Как звать?
Ганна уже высвободилась из-под свитки и быстрым взглядом окинула незнакомых. Только тут Василь рассмотрел, что вещь, которую человек держал под мышкой-и которой Василь не придал раньше значения, - винтовочный обрез. Этот обрез угрожающе шевельнулся. Чувствуя, как между лопаток сразу похолодело, Василь перевел взгляд на двух других - они также были с обрезами. Дальше темнели еще две или три фигуры.
- Василем звать...
Он услышал вдруг густой, тягучий шум груш и с тревогой взглянул на Ганну. Она, кажется, спокойно ждала, что будет дальше. Незнакомец, видно, заметил взгляд Василя.
- Твоя девка?
- Моя.
Второй вдруг обхватил Ганну за талию, прижался к ней, противно, язвительно захихикал:
- Теплая, едри ее!..
Ганна гневно рванулась, изо всех сил кулаком толкнула его в грудь.
- Отойди, черт слюнявый!
- Я? - Он подошел ближе, злобно схватил Ганну за руку, крутнул. - Вот затащу сейчас в поле...
Но тут, не помня себя, как коршун, грозно ринулся на него Василь:
- Не лезь!..
Он толкнул "черта", дернул за воротник. Тот сразу отпустил Ганну, стволом обреза двинул Василю в живот. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы один из бандитов не крикнул с угрозой:
- Брось!
"Черт" обвял, отвел обрез от Василева живота, неохотно отступил. Сквозь зубы процедил:
- Твое счастье! Помолись богу, овечка!..
Тот, кто выручил Василя, хрипло спросил:
- Грибка Ахрема знаешь?
- Ну, знаю... - Василь весь еще был полон воинственного пыла, слова выговаривал с трудом.
- Идем, покажи!
У Ганны вырвалось требовательно, тревожно:
- Зачем?
- В гости... - Грозный незнакомец вдруг приказал: - Катись в хату. Да смотри, держи язык за зубами. Твоя нора? - кивнул он в сторону Ганниной хаты.
- Моя.
- Так вот - сиди и не дыши, если хочешь быть целой.
И если ему добра желаешь. Ясно?
Ганна ответила спокойно, дерзко:
- Чего ж, понятно.
- Ну так сматывайся.
- А с ним что? - не уходя, кивнула на Василя Ганна.
- Жив будет! Не съедим!.. Ну, мотай отсюда! - уже злясь, приказал он Ганне.
Она пошла тихо, не торопясь, обычной своей гордой походкой. Когда звякнула щеколда за ней, хрипатый скомандовал одному:
- Гляди во все глаза. Если что - стреляй. И с хаты не спускай глаз. Чтобы не выходил никто.
- Чисто будет.
Хрипатый шевельнул обрезом.
- Давай! По загуменьям!
Василь понял, что этот приказ относится к нему, и уныло зашаркал лаптями по стежке. Не оглядываясь, он чувствовал, что банда потянулась вслед за ним, слышал шум их шагов, сморканье, тяжелое дыхание хрипатого, следовавшего за ним по пятам.
Вдоль огородов выбрались на загуменную дорогу. Гумна стояли в темноте печальные, неприветливые, низко надвинув мокрые шапки соломенных крыш. Сердце Василя тоскливо сжалось, ноги стали вялыми, и он невольно остановился.
- Ну, ты, шевелись! - поддал сзади стволом обреза хрипатый.
Василь неохотно поплелся дальше. Ощущая холодок на затылке, он невольно тревожился, внимательно ловил все, что было там, за спиной, где шла банда. Он уже не догадывался, а, можно сказать, знал, что сзади шли бандиты из отряда Маслака, слухи о которых не один месяц пугали людей по всей волости. Всем своим существом он ощущал близость большой неизбежной беды. Недавняя смелость, с которой он защищал Ганну, уже выветрилась. В отрезвевшей его голове стояла, не уходила четкая мысль, что не к добру спрашивают они про Ахрема, - видно, хотят с ним рассчитаться за что-то.
"Может, даже и убьют!.."
И вот ему, Василю, выпало несчастье привести с собой в Грибков дом смерть. И он ведет. Ведет, потому что как же ему не вести, неужели самому погибнуть? Разве не правда, что своя рубашка ближе к телу? Разве Грибок, если бы его заставили, не поступил бы так же, как Василь, разве полез бы из-за него на рожон, на смерть... Но мысли эти не давали покоя, больше всего потому, что Василя тревожило будущее.
Что ни говори, а завтра, когда приедет из волости милицияп Василь будет все же виноват. Потащат на допрос, попробуй оправдаться тогда. Помогал, приводил...
Снова протяжно, по-волчьи, завыла собака. "Правду Ганна говорила. Словно к покойнику. Как чувствовала все равно..."
Хоть бы одна душа на пригуменьях встретилась, хоть бы цеп где-нибудь ударил, все было бы не так тоскливо, не так безнадежно. Пристукнут бандюги, и людской глаз не увидит.
Молчаливые, равнодушные, чернеют пустые овины под темными шапками крыш... А может, и лучше, что они пустые, не видят ничего, - знать никто не будет дороги, по которой Василь ведет бандитов...
Вблизи вдруг залилась лаем чья-то собака, злая, неугомонная, выкатилась из-под ворот, черным комком бросилась под ноги. Хрипатый невольно остановился, отмахнулся обрезом. Василь ступил шаг в сторону, настороженно оглянулся и в тот же момент почувствовал сильный удар по голове чем-то твердым.
- Улизнуть хочешь, сволочь?
Собака упорно не отставала, заливалась лаем, разбудила других собак, которые вторили ей со своих дворов. Она, видно, не в меру осмелела, потому что вдруг завизжала от удара и захлебнулась.
- Где? - нетерпеливо спросил хрипатый Василя. - Далеко?
- Сейчас...
Не доходя до Грибкова гумна, Василь остановился:
- Там... хата его.
- Не брешешь? Гляди, если сбрехал!..
- Его... - Василь попросил: - А теперь - отпустите!..
- Успеешь! - резко ответил хрипатый. - Дома подождут...
Оставив одного из своих с Василем, хрипатый, лязгнув затвором, направился с остальными на пригуменье Грибка,
4
Первой на стук в окно в Грибковой хате проснулась жена. Она минуту слушала, не понимая еще, что стучат к ним, - слушала и лежала.
- Ахрем, встань... - наконец потрясла она мужа за плечо.
Грибок, сопя, неохотно поднялся, сладко зевнул вслух, почесался. В хате было темно и душно. Шаркая непослушными босыми ногами по прохладному глиняному полу, он поплелся к низкому окошку. Спросонок стукнулся об угол косяка, выругался. Прижавшись лицом к стеклу, внимательно всматривался в фигуру за окном, но она тускло расплывалась во мраке.
- Кто там?
- Свой. Из волости.
- Кто такой?
- По земельному делу я...
- По земельному... Мало вам дня!..
Грибок сопел, думалось трудно. А голос за окном объяснял:
- Беда случилась. Запоздать пришлось... Конь ногу вывихнул. К ветеринару ездили...
- Неспокойно у нас...
- Так я же свой...
- Из волости?
- Из волости. Уполномоченный...
Жена упрекнула:
- Влез в эту беду... Ночью покою нету...
- Конь, говорит, ногу попортил...
Грибок в темноте нащупал кружку, зачерпнул воды. Чтото очень томила жажда, он выпил две кружки, в тишине было слышно, как булькала в его горле вода: ковть, ковть.
Сквозь сон что-то пробормотал ребенок, он прислушался, но ничего не понял и, звякнув щеколдой, вышел в сени.
Едва только Грибок привычно отодвинул засов и, серый, в домотканом нижнем белье, появился в раскрытых дверях, как человек, ждавший на крыльце, рванул его за воротник.
- Пикни только, сволочь!
Он почувствовал, как в грудь уперлось что-то твердое, холодное. Ничего не понимая, растерявшись от неожиданности, он выдавил.
- Б-братко... ш-што ты? ..
- Мы тебе не браты, иуда!
Так же тихо, зловеще хрипатый прошипел:
- Пошли!
Грибок, окаменев от страха, покорно поплелся в сторону хлева.
- Постой тут, постереги, чтобы из хаты... - донеслись до него слова кого-то из бандитов.
"Маслаки!" - молнией вспыхнула мысль в тяжелой, будто налитой водой, голове. Мысль эта отозвалась в сердце смертельной тоской: "Конец!" Доведут до хлева, поставят, и - конец. Как и не было его, Ахрема. Им погубить человека - что плюнуть. Не одного уж комитетчика уложили... Слышал ведь об этом Ахрем, знал, что не доведет до добра комитет, но нет, не удержался. Черт его понес...
Да разве ж он сам набивался! Выбрали - выбрали на его голову!..
- Стой, - приказал хрипатый.
Он остановился.
- Кайся!
У Ахрема слова застряли в горле.
- Не хочешь?
- Б-братки, - еле выговорил наконец Грибок, - п-пожалейте!.. Н-не... не в-виноват я... Я не с-сам в комитет, н-не по охоте...
- Чего с ним цацкаться?! - нетерпеливо отозвался тот, что стоял чуть поодаль. - Рассветет скоро... Кокнуть - и все!
- Не в-виноват я... б-братки!:.
Бандит поднял обрез, лязгнул затвором, пощупал пальцем, есть ли патрон.
- Деток, если не меня... пожалейте!
Бандиты были неумолимы.
- Самому надо было жалеть!
- За что ж меня?.. Наговорили, видно... Не верьте...
- Не виноват, говоришь? А передела земли кто захотел?
- Не я. Собрание решило...
- Собрание. Оправдываешься, сволочь?!
- Собрание. Обчество...
- Вот как дам по башке! Будет обчество! Слушай! Передел атаман Маслак отменяет!.. Запомни, если хочешь деток видеть. Ясно?
- Ясно... Только разве собрание...
- Если будет передел, заказывай гроб! - повысил голос бандит. - Загодя ложись!
- Братки, да разве ж я один...
- И другим передай! Пусть тоже, если жить охота, закажут! Передашь?
- Скажу...
- На этот раз - всё. Иди!
Грибок несмело, будто не веря, что все это кончилось, бочком, оглядываясь на хрипатого, ступил несколько шагов. Сейчас крикнет, воротит обратно - в страхе ждал Ахрем. Но хрипатый крикнул другое:
- До утра чтоб не рыпался!
Грибок, обрадованно кивнув, пошел быстрее. Он еще раз тревожно оглянулся, когда бандит свистнул, но свистели не ему. Хрипатый, видно, звал другого, стерегшего хату, - тот сразу пошел на свист.
Грибок осторожно прижался к плетню, уступил дорогу.
Только скрывшись за дверью в сенях и звякнув засовом, он почувствовал себя свободнее. Но покоя не было и тут, жена дремала, будто ничего и не случилось. Ложась рядом, едва сдерживая дрожь, он с упреком толкнул ее:
- Спишь!..
- А?.. Што?.. Што тебе?..
Грибок, переполненный только что пережитым, не ответил.
- Направил куда их? - зевнула жена.
- Направил! Тут чуть самого не направили... На тот свет!..
- Што ты плетешь?
- То, что слышишь!. Пропади ты пропадом, такая жизнь!
- Чего же он? .. Уполномоченный этот?
- Уполномоченный! Такой он уполномоченный, как я... Чтоб их земля не носила!
- Кто ж это?
- Маслаки!
- А!.. - жена испуганно вскрикнула.
Закрыв дверь, Ганна минуту постояла в сенях, прислушиваясь к тому, что происходит между бандитами и Василем.
Но разговора их она не могла разобрать. Попробовала подсмотреть в щель возле двери - ничего не увидела.
Она вбежала в хату, глянула в окно. В темноте с трудом разобрала Василя пустили вперед, а сами хищными тенями понуро потянулись вслед. Пошли не на улицу, а куда-то в сторону гумен.
Боже мой, что они хотят с ним сделать! Она тут же упрекнула себя: как она могла послушаться бандитов, отойти, оставить его одного!
Ганна бросилась к порогу, но остановилась. В теплой тишине слышалось легкое дыхание Хведьки, посапывание утомленного отца. Ганна склонилась над кроватью:
- Тато... Тато...
Мачеха недовольно повернулась:
- Чего тебе!
- Бандиты! Маслак!
Отец сразу проснулся.
- Василя за гумна повели!..
- А, боже! - испуганно перекрестилась мачеха.
Ганна хотела сказать про дядьку Ахрема, но сдержалась:
мачеха не любит его.
Пока отец стоял возле окна, всматриваясь в фигуру, прятавшуюся совсем близко за изгородью, Ганна в отчаянии думала, что делать, чем помочь ему, любимому Васильку.
В тревоге о Василе она почти не думала о дядьке.
- Их тут не много. Всего человек пять... - С винтовками? - спросил отец.
- С обрезами... - Ганну томила его медлительность, его молчаливое раздумье. - Людей надо оповестить! - нетерпеливо сказала она.
Отец снова поглядел в окно, за которым темнело поле.
- Как?
- Я сюда, этим окном, - на огород... На улицу...
- Одурела! - ужаснулась мачеха. - Да он тебя из обреза в момент!..
- Он не заметит.
- Погубить захотела всех! Если своей головы не жалко, то подумала бы хоть об отцовой! О Хведьке подумала б!
- А вы б о Василе подумали! - в голосе Ганны послышались слезы.
- Ничего с ним не случится, с Василем твоим!
Ганна сделала шаг к окну, но мачеха опередила ее, раскинула руки.
- Не пущу!.. Тимох! - крикнула она. - Ты чего стоишь как пень! Не видишь!
- Не надо! - мягко сказал Ганне отец. - Ничего ему не сделают.
- Не сделают!..
Ганна, давясь слезами обиды и отчаяния, отошла от мачехи, опустилась на лавку. Тревога за Василя, за дядьку Ахрема, однако, скоро высушила ее слезы. Она чутко вслушивалась в тишину села, улавливала дружный лай собак со стороны пригуменья и с давящим беспокойством, со страхом ждала, что вот-вот грянет выстрел, но всюду было тихо. Ни одного подозрительного звука не услышала Ганна.
- Спят, скажи ты, все, как просо продавши... - удивился вслух отец.
- Кто спит, а кто сидит и не дышит, - отозвалась мачеха Она осторожно подошла к окну в сторону поля. - Стоит, как пугало!..
Потом Ганна услышала неподалеку тихий свист. Насторожилась и обрадовалась - тень-пугало, торчавшая за изгородью, удалялась от хаты.
- Пошел, - с облегчением отметил и отец.
Бандит скоро исчез в темном поле. Ганна встала, молча подалась в сени.
- Ты куда? - услышала она за собой голос мачехи.
- Туда же!.. Пойду посмотрю.
- Опять! Сама на рожон лезет!..
- Не трогай! - вступился отец.
Ганна осторожно приоткрыла наружную дверь, осмотрелась. Вокруг было тихо, однако тишина эта не только не успокаивала, но даже настораживала. Спускаясь с крыльца, Ганна невольно задерживала дыхание, боясь окрика. Прижимаясь к стене, быстро перебежала за угол хаты и только тут на миг оглянулась - не темнеет ли где-нибудь фигура бандита. Было по-прежнему тихо, никто не стоял на ее пути.
И она, уже не оглядываясь, не прислушиваясь, переметнулась через изгородь, прямиком через мокрые, по-осеннему голые огороды полетела к Василевой хате.
По его двору от повети, пугавшей черным провалом, Ганна пошла тише. В груди защемило от недоброго предчувствия: с Василем что-то случилось! Она боялась представить себе - что, отгоняла страшные мысли, неясные, неопределенные, сама спорила с собой, успокаивала себя, но страх за Василя одолевал ее все сильнее. Боясь за него, она сновд упрекала себя, что ушла, оставила его одного в такой момент...
Часто, нетерпеливо зазвенело стекло под ее пальцами.
- Тетка Алена!
Ждать, казалось, пришлось целую вечность. Она прижалась лбом к холодному стеклу, стараясь увидеть, что там, в хате. Было темно, ничего нельзя было разобрать. Наконец кто-то подошел к окну, послышался голос старого Дениса:
- Кто там ни свет ни заря?
- Это я. Ганна Тимохова.
Знала уже, что Василя дома нет, похолодела от страха, но спросила:
- Василя нет?
За стеклом мелькнуло встревоженное лицо его матери.
- Василя?
Мгновенно открылась дверь.
- Я же думала!.. Он же к тебе...
- Мы стояли возле нашей хаты... Только вы не бойтесь. Еще ничего не известно...
- Ой, что ты говоришь, Ганнуля!..
На крыльцо вышел старый Денис, закашлял.
- Мы стояли, как вдруг подошли два человека. Из маслаков, оказалось...
- Бандиты?!
- Повели его с собой. Меня прогнали, а его повели...
- Божечко мой! - ужаснулась мать.
- Они что-то про дядьку Ахрема спрашивали... Так Василя, видно, и погнали, чтоб показал...
- Ахрема, говоришь? - отозвался дед. - Зачем им Ахрем понадобился?
- Не сказали.
- Не к добру, конечно... - в раздумье произнес дед.
- Божечко, - покачала головой тетка Алена, и неизвестно было, о ком она теперь беспокоилась - об одном сыне или и об Ахреме.
Только сейчас поняла Ганна причину своей тревоги. Нет, не об одной жизни его она волновалась. Если Василь послушает их, покажет хату Ахрема, его отпустят, наверно. Но неужели он покажет, приведет беду к дядьке Ахрему?
Если покажет, то сам будто станет заодно с ними! Пособник ихний! Осудят его или не осудят - она об этом не думала, - он поможет загубить человека! Преступником будет!
Нет-нет! Он не сделает этого. Не должен! Не станет их пособником, пусть хоть и под угрозой! Он - смелый, вон как защищал ее... Но ведь тогда они могут учинить над ним бог знает что! Не учинят!.. Скорее всего - он или убежит, или обманет их... Покажет кого-нибудь другого...
Василева мать сбегала в хату, возвратилась, завязывая платок. Ганна поняла, что она собирается делать, попросила:
- Вы не ходите!.. Я сама пойду поищу! Еще, чего доброго, 4они торчат где-нибудь, банда эта!
- Нет, я пойду! Не могу я!.. Страшно мне за него...
Дед Денис поплелся на улицу, а они направились к загуменьям. Но только завернули за хлев, увидели человека, тихо двигающегося бороздой навстречу.
- Василь?! - обрадованно заспешила мать. - Жив!
Он ответил не сразу, неохотно:
- Цел!..
Ганна по его настороженности, по голосу догадалась, что было с ним. Но еще не хотела верить, когда спросила:
- Что там... с Ахремом?
- Не был там... Живой, видно...
Теперь она уже не сомневалась. Довел. Показал. Помог им, бандитам. И сочувствие и нежность кВасилю будто сразу выветрились из Ганниного сердца. Ей показалось вдруг, что не Василь, а кто-то другой, незнакомый, чужой, стоит перед ней.
С обидой, с ощущением беды, не прощаясь, Ганна бросилась огородами к своему дому.
Он побежал за ней, нагнал, схватил за руку, хотел что-то сказать:
- Ганна!
Она спокойно, но решительно вырвала руку, сказала непримиримо:
- Отойди!..