По-настоящему

И даже тем, кто в овечьей шкуре —
Мы не отдали им наши души.
И будут шрамы, я не перестану.
И в горе и в радости, остальное — штампы.

Возвращаясь домой, я морщусь. Чувствую не приятный запах спиртного, слышу громкий хохот. Осознание сразу накрывает, что отец сегодня не один. Ещё и подвыпивший. Надеялась, что сейчас они не играют в карты. Азартные игры всегда приводили отца в ужасное настроение.

Уже было десять вечера, что нарушало комендантский час, который мне поставил отец. Но что я могла сделать? Меня задержали на работе из-за одного клиента, оставшийся недовольным от моего обслуживания. Не могла же я сказать начальнику и Мелони, что этот взрослый мужчина пытался потрогать меня там, где не надо. А отец не знал о работе.

Мне вообще не нравилось разочаровывать Мелони. А сегодня она смотрела такими грустными глазами на меня, когда ей говорили, что я оскорбила того парня. Мне было жаль, что я была для неё такой проблемой.

Последнее, что я хотела — остаться без работы, Мелони и денег. Просто не смогу предоставить своё существование, которое точно нельзя будет назвать жизнью, в таких условиях. Отцу плевать ем я или нет. Всё, что его волнует и будет волновать сколько литров водки он может в себя вылить.

Я попыталась не заметно прошмыгнуть между кухней и сразу пойти в свою комнату.

Но попытка не обвенчалась успехом, когда меня схватили за руку.

— О, Холли, дорогая, — заметил меня один из друзей отца, имя которого я не знала.

— Почему так поздно? — спросил отец, не поднимая взгляда от карт.

Я нервно сглотнула. И не только от того, что не знала, что вообще ответит на этот вопрос, но и от руки не понятного дяди, которая опустила ниже.

— Прости, больше не уследила за временем, — тихо ответила я, пытаясь не заплакать.

Пальцы мужчины оказались на моём бедре, стали сжимать мою кожу. А я застыла от ужаса, не зная, как пошевелиться.

— Пап, — тихо, ели слышно позвала я. Хотя никогда так не звала его. В глазах появились слезы.

Он поднял на меня глаза, а я попыталась не вербально попросить помощи. Отец встал, а взгляд его помутнел. Неужели он заметил руку, которая пыталась стянуть с меня нижнее бельё?

— Что ты там сказала!? — схватив меня за волосы, спросил он.

На помощь можно было и не рассчитывать. Действительно. Чего я вообще ожидала?

Я проглотила поступающие слезы.

Он вынес меня из кухни, прикрыл дверь, всё ещё таща за волосы. Нужно будет из отрезать. Не в первый раз уже он причиняет мне боль дергая или таская за них, будто я тряпичная кукла, а не живой человек.

С одной стороны я была рада избавить от навязчивых рук извращенеца. Но я понимаю, что лучше бы молчала. Взгляд, который на меня бросает тот безыменный мужчина, меня пугает.

Он явно говорит, что ещё не закончил.

— Папа, папа, прости, пожалуйста отпусти, — просила я, понимая, что дальше будет хуже.

Самое, наверное, ужасное, я понимала, что это наказание было не из-за опоздания.

Он толкнул меня, когда я оказалась в его комнате, которая по совместительству была гостиной. Я упала на пол, и ударила головой об край кровати.

Больно.

Он схватил что-то. Я даже не сразу поняла, что именно. До момента как оно коснулась моего тела.

Рук, ног, лица, живота, плеч.

Он бил без разбора, не имея цели попасть куда-то именно.

— Я научу тебя уважению.

Слова, которые он говорил ещё, не отображались в голове. Я просто не слышала того, что он кричал. Просто лежала на полу, даже не пытаясь защититься. Не прятала голову, не пыталась лечь в клубочек, не делала попытки встать, не кричала и не плакала.

Слезы пропали с первым ударом, осталась только боль.

Боль, преследующая меня из-за дня в день.

Сначала я терплю побои, потом хожу с ними, когда каждое движение приносит боль; пытаюсь прятать синяки и гематомы; плачу от безысходности, осознавая, что у меня начинается отёк, а мазь я не могу себе купить, ведь, если он увидеть её, будет только хуже, отец не должен знать о работе; а когда всё заживает — начинается по новой.

Порочный круг ада персонально для Холли Грей.

Он делает последний, как мне кажется, удар. Оставляя ремень около меня. Просто кинул, как поводок собаке.

Может повеситься на этом ремне?

И ушёл. Хлопнул дверь и пошёл снова выпивать.

— Ты заслужила, — бросил он, перед тем, как уйти.

И я даже не хотела спорить. Я ужасная дочь, даже мать от меня сбежала. Лишняя сестра, от которой так желанно и быстро отказались. Никудышная подруга, у которой никогда и не было друзей. И просто проблема для окружающих.

Почему я не могу не доставлять неприятности отцу? Почему не помолчала про того мужчину, почему не ответила громче, почему оскорбила того мужчину.

Нужно было молчать.

И не задавать лишних вопросов.

— И чего ты молчишь? — выводить меня из воспоминаний голос отца. — Совсем не скучала?

Я вспоминаю где нахожусь. В свадебном платье в каком-то подвале дрожу от страха и дурного прошлого, которого так не хотелось вспоминать.

Когда он походит ближе, я вжимаюсь в стену по сильней. Надеюсь, что смогу стать её и он не сможет меня достать.

Но он может.

Всегда мог.

— Холли, Холли, — цокая языком, повторяет он, подходя ко мне. — Ты так и не научилась разговаривать.

И он бьёт кулаком по лицу. А я закрываю глаза, ощущая, что снова вспоминаю.

Боль приходит на переносицу. Молюсь, хотя не верю в Бога, чтобы нос был не сломан. Чувствую, как что-то тёплое бежит по лицу.

Нет-нет-нет.

— Стой! — сквозь слезы кричу я, пытаясь всё прекратить.

— Ещё и голос вздумала на меня поднимать, тварь! — хватая меня за руки, поднимает меня и швыряет в стену.

Как давно я не ощущаю себя человеком? Может на самом деле я просто кукла, которая по ошибке чувствует боль?

Тварь...

Оскорбления обжигают сердце каждый раз.

Что я сделала не так?

Где оступилась?

— Что? Что я сделала!? — кричу я.

Ещё одна ошибка.

Я вижу, как кровь наливается в его глазах, а дыхание учащается. Отец тоже совершенно не похож на человека. На зверя. Дикого зверя, который давно не охотился.

И вот, охота началась.

На меня.

— Что ты вякнула, скотина?

Он с ещё большей силой толкает меня в стену. Я ударяюсь головой об батарею, прикусываю язык и понимаю, что крови становится больше.

— Ещё и обои замарала, мразь.

Пытаюсь прикинуть руками голову, но это бессполезно. Он всё равно бьёт и попадает по лицу, рукам, голове. Ему не важно куда именно. А мои нелепые попытки защиты смешат его и выводят из себя.

Пытаюсь вспомнить, что вообще послужило вспышкой этого гнева, обрушившегося на меня, как потоп. И не могу вспомнить.

Была ли вообще причина?

И кроме того, что я никудышная дочь, не могу найти оправданий.

— За что? — спрашиваю слабым голосов.

После получаю ещё удар и отключаюсь.

Резко открываю глаза, осознавая, что вот спустя семь лет так же лежу на каком-то полу, который в добавку холодные и мокрый, и истекаю кровью.

Она течёт из нос, хотя я не чувствовала удара по нему. Боль ударяет в затылке, когда хватая за волосы он бьёт мной по стене, в щеке и в глазах.

— Черт, ты такая же, как твоя мать. Так сильно похожа. И я думал, ты как и твоя сестра с мамашей, померла.

Я бы хотела сказать, что в двадцать два перестала его бояться. Уже не маленькая, стала старше, смелее и сильнее. Но ничего не поменялось. Я всё так же сжимаюсь в пол с молитвой на губах, чтобы всё по скорее закончилось. Отец всё ещё выше меня, сильнее и больше. Не смотря на не здоровый образ жизни он остаётся с огромным количеством мышц и подтянутым телом.

В такие моменты я жалею, что сама не парень. У меня даже шанса нет ответить ему. 

Я снова чувствую себя тринадцатилетний, когда родители только развелись, Марго уехала. И меня опять никто не может защитить.

Даже я сама.

Закрываю глаза, сдаваясь. Не плачу, просто смиряюсь с тем, что моя жизнь и должна быть такой.

Я заслужила.

Не должна была тогда, семь лет назад, сбегать к Мелони, опасаясь отца. Это не правильно.

Жаль только Лукасу не сказала, что чувствую к нему.

— Но друзья подсказали, что видели тебя с каким-то хахалем. Да не абы с кем. А с сыном мистера Хилла. Сын депутата.

Не воспринимаю слова. Но удивлюсь. Сын депутата?

Знала, что отец Лукаса человек важный, но чтоб настолько?

Но какая разница.

Я уже готова умереть прямо здесь и сейчас. В свадебном платье и мокром полу подвала.

— НЕ С МЕСТА! — оглушает меня громкий крик и звук выбитой двери.

А дальше реальность кажется смешивается с моими фантазиями, когда я вижу и слышу, как люди, отвечающие за безопасность врываются в этот подвал.

Вижу перед тем, как снова закрыть глаза, Мелони, Ливи, Лекси, Лукаса и ребят из полиции, которых узнаю только по форме.

Чувствую руки отца на шеи, который успел подойти так близко, я и не планирую открывать глаза.

— Это не конец, доченька.

И не делаю это даже, когда слышу не понятные выстрелы. Вернее, звуки, похожии на них.

— Холли! — слышу обеспокоенные голоса, которые становяться только ближе.

Вокруг громкие звуки сирены, которые я не могу понять. Откуда они взялись?

Я не хочу открывать глаза.

Не хочу, чтобы всё оказалось не правдой.

Слышу, как девочки наперебой зовут меня. Даже голос Лекси наполнен страхом и паникой. А в голосе Ливи звучат слезы, слышу, как она хлюпает носом. Мелони на грани нервного срыва, постоянно повторяет моё имя, спрашивает, как я и называет меня солнышком.

Но не открываю глаза, даже когда меня куда-то введут.

Слишком всё нереально.

— Чудо, открой глаза, пожалуйста, — чувствую я знакомые руки, голос которых звучит так отчаянно.

И я выполняю просьбу.

Вижу его карие глаза, в которых есть беспокойство и страх. Неужели за меня?

— Я рад, что ты живая, — резко обняв меня, говорил он.

Сижу на какой-то лесенке непонятного здания, а Лукас перед мной на корточках. Ему точно не удобно меня обнимать, но он всё равно это делает.

Меня действительно спасли.

И слезы больше не получается сдержать.

Я не понимаю, что происходит вокруг. Девочки стоять около нас с Лукасом и что-то говорят. А я просто не слышу. Может просто голова идёт кругом, может ещё не отошла от удара.

— У неё кровь, — говорит врачам Мелони.

И больше я ничего не слышу.

***

Оказалось, что я потеряла сознание.

— Доброе утро, солнышко, — говорит Мелони, когда я пытаюсь поймать связь с настоящим миром.

Вокруг никого, а за окном темнота. Сколько сейчас времени?

Мелони включает экран телефона, будто бы прочитав мои мысли. Три часа ночи тридцать пять минут.

На число я не смотрю, не помню в какой день потеряла сознание.

— Где Лукас?

— Отсыпается. Он сидел с тобой очень долго, я предложила его сменить, — отвечает Мелони, держа меня за руку.

Всё же я рада, что сейчас здесь именно она, а не Хилл. И я начинаю плакать.

— Эй, солнышко.

— Я так испугалась, — на выдохе говорю я.

— Мы тоже, солнышко. Мы тоже.

Она поглаживает меня по спине, так будто бы мне десять. А я и правда ощущаю себя на этот возраст.

— Я думала, что умру там. Что всё и должно было так закончится. Что я заслужила. Что я не должна была убегать, — всё больше и больше накручиваю себя, понимая, что истерику уже не оставить.

Взгляд Мелони выражает усталость и грусть. Она хочет мне помочь, я чувствую. Но не знает как. Как забавно, я тоже.

— Холли, никто такого не заслуживает. А ты тем более.

— Но я... Сбежала, бросила его. Я ужасная дочь. И не только для него. Для мамы. Я ни разу не навестила.

— Давай навестим, как тебе станет лучше.

— Прошло почти восемь лет.

— И что? Это не делает тебя ужасной дочерью. Даже если ты считала, что она тебя бросила. А это не так? Она знала с каким человеком тебя оставляет. С человеком, который выпивал каждый день, бил её и Марго. И она не придумала ничего лучшего, как оставить одну тебя с ним. Тебе, черт, было тринадцать. Ты должна была сбежать! Ты должна была его бросить!

— Но... Это же не правильно.

— А бить тебя? Это правильно?

— Но..

— Единственный поступок, который я всегда буду считать правильным, чтобы не произошло, то, что я забрала тебя от туда. Наверное, я жалею, что не сделала этого ещё раньше.

— Мелони...

Плача, я не могу найти нужных слов.

— Я люблю тебя, солнышко, — обнимая, говорит она. — И я готова спасать тебя вечно. От любого. Даже от твоих родителей. И от тебя самой тоже.

— Никогда не понимала этого.

— Чего?

— Твоей любви ко мне. Почему ты помогаешь мне, спасаешь...

— Я как-то говорила, что каждый ребёнок должен быть счастливым. Но, Холли, я хочу, чтоб счастливой была ты.

— Почему? Я ведь... Просто проблема.

— Ты самая лучшая проблема из всех, которая у меня была.

— Я серьёзно...

— Я тоже. Ты особенная, Холли. И мне просто хотелось, чтобы ты была счаслива. А потом ты стала слишком для меня важной.

Как ты и для меня, Мелони.

Но я не успеваю этого сказать.

Опять отрубаюсь.