𝒑𝒓𝒆𝒔𝒔𝒖𝒓𝒆 𝒎𝒂𝒌𝒆𝒔 𝒅𝒊𝒂𝒎𝒐𝒏𝒅𝒔

Солнце только начинало пробиваться сквозь неплотно задёрнутые шторы, когда Илья открыл глаза.

       Первое, что он почувствовал — тепло. Тёплое, расслабленное тело, прижимающееся к нему со спины. Её дыхание, ровное и глубокое, дразняще касалось его плеча. Её худенькая рука лежала на его груди и пальцы были чуть сжаты, будто даже во сне она боялась его отпустить.

       Илья тут же замер, боясь пошевелиться и спугнуть этот момент. Просто лежал и смотрел, как солнечные лучи играют в её волосах, рассыпанных по его подушке. Шоколадные пряди пахли его же шампунем — и всё той же ванилью, которая мерещилась теперь уже везде.

       Он повернул голову чуть-чуть левее, чтобы видеть её лицо. Спящая Аделия была такой... беззащитной. Ресницы длинными тенями лежали на щеках, губы чуть приоткрыты, на лице — ни следа той брони, которую она носила днём. Сейчас она была просто девочкой. Его девочкой.

       На тумбочке, мордочками к ним, сидели зайчик и мишка. Илья не смог не улыбнуться. Эта картина — она, игрушки, утренний свет — была такой правильной, такой домашней, что у него защемило сердце.

       — Доброе утро, — мягко прошептал от, касаясь губами её виска.

       Петросян лишь глубоко вздохнула во сне, прижимаясь ещё ближе и что-то бормоча. Что-то совсем неразборчивое, но такое родное и милое. Её пальцы на его груди сжались чуть сильнее, будто даже во сне она проверяла, рядом ли он.

       Илья закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть здесь. Быть с ней. Быть счастливым.

       А потом раздался стук в дверь.

       Громкий. Настойчивый и такой внезапный. Совсем не похожий на стук горничной или волонтёров.

       — Илья! — раздалось из-за двери. О чёрт, это был голос отца. — Ты там? Открывай, нам нужно обсудить сегодняшнюю тренировку.

       Малинин подскочил на кровати так резко, что чуть не слетел на пол. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом понеслось в дикий вскачь.

       — Боже, — выдохнула Аделия, моментально проснувшись и распахивая свои карамельные глаза. В них плескался только ужас. — Илья, это...

       — Папа, — рвано прошептал он, уже сползая с кровати. — Это мой папа.

       Стук повторился. На этот раз, ещё громче.

       — Илья! Ты чего молчишь? Спишь, что ли? Уже девять утра!

       — Сейчас! — крикнул Илья, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно. — One minute! I was... in the shower!

       Он заметался по комнате, хватая её вещи и свои, разбросанные где попало. Джинсы на спинке стула — ей, кофта с надписью AIN — тоже ей, футболка с символикой сборной — уже себе, а белые и чёрные кроссовки — где её белые и его чёрные кроссовки, чёрт возьми?

       — Илья, — прошептала Аделия, уже стоя на полу и натягивая джинсы на себя дрожащими руками. Обычно мягкий голос, теперь срывался от паники. — Куда мне?

       Он тут же огляделся. В комнате не было ни второго выхода, ни балкона. Только шкаф. Старый, добротный, с двумя створками, хоть и забитый до отвала его вещами.

       — Туда, — кивнул он, распахивая дверцы. — Быстро.

       Аделия метнулась к шкафу с тренировочной сумкой в руках, втискиваясь внутрь, среди его курток и толстовок. Илья захлопнул дверцу за секунду до того, как в двери повернулся ключ.

       — Илья, я захожу, — отец уже открывал дверь. — У тебя что там, секреты?

       Малинин в полной панике оглядел комнату. Вроде всё чисто. Он натянул первый попавшийся под руку свитер, взъерошил волосы и попытался сделать самое невинное лицо, на которое только был способен.

       Дверь полностью открылась.

       Отец стоял на пороге, с подозрением оглядывая комнату. Его взгляд — цепкий, тренерский — скользнул по стенам, по полу и разумеется, по кровати.

       — Ты чего дверь запер? — спросил он, входя.

       — Да так... habit, — Илья быстренько пожал плечами, стараясь дышать ровно. — In the Olympic village, я всегда запираю, whether there are few who walk at night.

       Отец лишь подозрительно хмыкнул. Прошёл в комнату, оглядываясь более внимательно. Взгляд задержался на кровати — сбитые простыни, две подушки рядом. Потом опустился на пол — нет ли чего лишнего?

       Илья в тот момент, молился всем возможным богам, чтобы только Аделия не чихнула. Чтобы не вздохнула слишком громко. Чтобы её телефон, не дай бог, не зажужжал.

       — Финальная тренировка уже через час, — сказал отец, садясь на стул, где совсем недавно, висело её худи. — Я хотел обсудить с тобой твою показательную программу. Ты вчера...

       — Пап, — как-то дёргано перебил Илья, стараясь отвлечь его внимание от шкафа. — Может, внизу поговорим? В кафе? Я кофе хочу. И там... ну, знаешь, атмосфера.

       Отец посмотрел на него долгим взглядом.

       — Кофе он хочет, — наконец усмехнулся Роман. — Ну ладно, пошли. Одевайся давай.

       Илья кивнул, делая вид, что ищет носки. Краем же глаза постоянно следил за отцом.

       Роман встал, прошёл к окну, разглядывая проснувшуюся улицу. А потом резко повернулся... и направился прямо к шкафу.

       — Пап! — выкрикнул Илья тут же, куда громче, чем следовало.

       Отец непонимающе замер и обернулся.

       — Чего орёшь?

       — Там... — Илья лихорадочно соображал. — Там мой мишка. Новый. I got it from the sponsors. Хотел тебе потом показать.

       Отец ошарашено приподнял бровь, удивляясь сегодняшней странноватости собственного сына.

       — Мишка?

       — Ну да. Плюшевый. Забавный такой. Sitting there on the shelf. Я его вчера туда поставил.

       Отец посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. И в его глазах отчётливо про мелькнуло что-то слишком живое— насмешка? Понимание? Или же просто смешинки?

       — Мишка, значит, — повторил он. — Ну-ну.

       Илья тут же почувствовал, как от того ироничного тона, щёки заливает предательская краска. Он ненавидел себя за эту реакцию.

       — Ладно, — сказал наконец Роман. — Пошли. Мишка как-нибудь подождёт.

       Илья наконец-то смог выдохнуть. Но сделал это так громко, что, наверное, было слышно даже притихшей Аделии в шкафу.

       Они с папой вышли из номера спустя несколько минут. Илья старательно делал вид, что запирает дверь, а потом просто прислонился к ней спиной на секунду, закрывая глаза.

       — Ты чего? — спросил отец.

       — Nothing. Probably just sleep deprivation.

       — Мм, — отец как-то понимающе хмыкнул, хлопая Малинина по плечу. — Смотри, Илья. У нас остались впереди самые важные дни, ведь завтра показательные. Поэтому соберись, нужно быть в форме.

       — I'm already in shape.

       — В форме он, конечно, — отец покачал головой, но в уголках губ пряталась усмешка, которую он всё же, успел успешно скрыть. — Ладно, пошли. Посмотрим, что там у тебя за кофе такой в столовой. Раз уж ты, человек, который морщится от одной только чашки, вдруг его захотел — значит, либо там правда что-то невероятное, либо ты от меня что-то скрываешь. Вот и проверим.

       И они пошли прямиком к лифту. Илья изо всех сил старался дышать ровно, но сердце всё ещё колотилось где-то в горле.

       А в номере, в темноте шкафа, Аделия всё также стояла, зажимая рот рукой, чтобы не рассмеяться от накатившего облегчения и абсурдности всей ситуации в целом.

       — Мишка, — прошептала она одними губами, и щёки предательски покраснели. — Ну ты даёшь, Малинин.

       Она просидела в шкафу, на всякий случай, ещё минут десять, прислушиваясь к каждому шороху. Сердце постепенно успокаивалось, но на щеках всё ещё горел румянец — и от недавнего страха, и от того, как лихо Илья выкрутился, и от мысли, что его отец, кажется, всё понял, хоть ничего и не сказал.

       Потом Петросян всё же вылезла, оглядывая опустевшую комнату и останавливая свой взгляд на злополучном мишке, который верно сидел на тумбочке и смотрел на неё своими чёрными глазками.

       — Спасибо, герой, — прошептала она ему, краснея ещё сильнее, хоть и усмехаясь. — Выручил.

       Мишка молчал. Но, кажется, улыбался.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Через полчаса Роман и Илья уже были в раздевалке. Малинин сидел на скамейке, старательно зашнуровывая коньки, когда вдруг замер, вспомнив про телефон в кармане джинсов.

       Достал, быстренько набрал:

       ➥  «ты как там? выбралась?»

       Отправил и моментально замер в ожидании, совсем позабыв про шнурки. Сердце почему-то снова колотилось, хотя опасность уже миновала. Просто хотелось услышать её голос. Хотя бы в сообщениях. Хотя бы кратким текстом.

       Телефон пиликнул в руках почти что сразу:

       ➦ «выбралась. всё норм. даже мишку поблагодарила)»

       Илья тут же улыбнулся, представляя, как она совсем недавно стояла посреди его комнаты и разговаривала с плюшевой игрушкой. Такая нелепая картинка, но от которой, внутри разлилось привычное тепло.

       ➥  «он вообще красавчик. выручил нас» — набрал он.

       — Илья! Господи Боже! — окликнул отец, стоя в дверях. Уже в куртке и с планшетом в руках. — Ты там скоро? Выходим, давай.

       — Hell yeah, I'm coming... I'm coming!

       Илья поспешно засунул телефон в карман, поднялся и пошёл к выходу. Но на ходу всё же достал, и быстренько набрал:

       ➥  «тренировка. позже напишу»

       Телефон пиликнул почти мгновенно:

       ➦  «удачи ❤️»

       Илья спрятал улыбку — ту самую, дурацкую, влюблённую, от которой щёки грозились вспыхнуть, — и наконец вышел за отцом в коридор.

       — Чего ты лыбишься всё утро? — покосился на сына отец, пока в глазах плясали смешинки.

       — Да так, — Илья пожал плечами, стараясь сделать лицо более серьёзным. — Настроение хорошее.

       — Ага, вижу, — хмыкнул Роман, сворачивая в нужный коридор. — Только что кофе пил с видом приговорённого, а теперь сияешь, как начищенный лёд.

       Илья ничего на это не ответил, но и улыбку спрятать так и не смог.

       В кармане вновь зажужжал телефон. Он покосился на отца, который уже открывал дверь на лёд, и быстро глянул в экран.

       ➦  «кстати... он знает?»

       Илья моментально закашлялся, чуть не споткнувшись на ровном месте. Набрал одной рукой:

       ➥  «похоже на то (((»

       И сунул телефон обратно, выходя на лёд.

       Телефон в кармане завибрировал снова. Но Илья уже не смотрел. Он чувствовал, что ответ был примерно таким: серия смеющихся смайликов и что-то про «мишку-соучастника».

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       В столовой было людно, но Аделия всё же нашла свободный столик в углу. Она взяла овсяную кашу с кусочками чернослива, любимый капучино и села спиной к основному залу. Не хотелось ни с кем разговаривать. Хотелось просто сидеть и переваривать утро.

       Вот оно — его бережные объятия, поцелуй в висок, еле слышный шёпот, а потом этот внезапный стук в дверь. Мгновенная паника. Шкаф. Мишка. Его улыбка.

       Петросян почти мгновенно улыбнулась своим мыслям и ткнула ложкой в кашу.

       А потом краем глаза заметила их.

       Американская сборная по женскому фигурному катанию. Алиса, Эмбер, Изабо. Они сидели через несколько столиков, звонко смеялись над чем-то и что-то обсуждали, яростно жестикулируя. Такие яркие. Такие уверенные. Такие... свои.

       Петросян почти сразу же отвернулась. Не смотреть. Не думать.

       Она достала телефон, чтобы хоть чем-то себя занять, открыла злополучный ТикТок.

       И окончательно попала.

       Первое же видео — нарезка с Ильёй на тренировке. Четверной аксель в слоумо, комментарии: «он вообще человек?», «как можно быть таким талантливым и таким красивым одновременно».

       Аделия поспешно пролистнула.

       Следующее — Илья с Эмбер на какой-то вечеринке, ещё до Олимпиады, где-то в Бостоне, с мгновенно цепляющей подписью: «они такие милашки, неужели в отношениях? #Amber&Ilia».

       Она нахмурилась и пролистнула дальше.

       Илья и Изабо на разминке. Илья и Алиса, обнимающиеся после её победы на чемпионате мира. Илья и какая-то темнокожая фигуристка из Франции. Илья и... бесконечное «и».

       Петросян сама того не заметив, нервно прикусила губу.

       Комментарии пестрели, будто бы желая добить: «цель жизни — встретить такого парня», «он смотрит на неё так...», «они были бы идеальной парой».

       Аделия пролистывала видео в ленте рекомендаций одно за другим, и с каждым новым роликом внутри разрасталось что-то неприятно-холодное и липкое.

       Она коротко посмотрела на американок ещё раз. Изабо как раз звонко смеялась, запрокинув голову, и кто-то из их компании снимал её на телефон. Такая красивая. Такая свободная. Такая хрупкая, нежная и до безумия простая, не то, что Аделия.

       — Прекрати, — прошептала Петросян себе под нос, чуть ли, не кидая ложку в тарелку с кашей. — Ты себя накручиваешь.

       Но тревожные мысли уже понеслись.

       Он же Малинин. Илья Малинин. За ним бегают толпы. С ним шипперят всех подряд. У него куча поклонниц, красивых, успешных, которые всегда рядом. Которые знают его годами. Которые говорят на его языке без акцента. Которые...

       — Стоп... стоп-стоп-стоп.

       Она отложила телефон в сторону, прислоняя потемневший экран прямиком к столу. Посмотрела в кашу. Любимый завтрак, уже успел остыть.

       — Ты впервые в отношениях, — сказала она себе мысленно, делая рваные вдохи-выдохи. — Ты не знаешь, как это работает. Ты просто боишься.

       Но страх не уходил.

       Она вспомнила утро. Его руки. Его шёпот. Его улыбку, когда он смотрел на неё.

       А потом снова увидела перед глазами бесконечную ленту видео, где все вокруг неё были такими идеальными кандидатками в его жизнь. А она? Она просто смотрела на них со стороны и чувствовала, как внутри разрастается холодная, липкая уверенность: среди всех этих красивых, успешных, уверенных в себе девушек её места нет.

       — А вдруг я просто... случайность? — прошептала она одними губами, заправляя выбившуюся прядь шоколадных волос за ушко.

       Телефон на столике громко пиликнул. Пришло сообщение от Ильи:

       ➥ «на льду. скучаю уже»

       Она посмотрела на экран, улыбнувшись сквозь подступившую тревогу и набрала лаконичный ответ:

       ➦ «и я. тренируйся хорошо»

       Отправила и тут же замерла.

       Американки за соседним столиком снова засмеялись. Аделия поднялась на ватных ногах, взяла поднос в руки и пошла к выходу.

       Нужно было спешить на финальную тренировку перед завтрашними показательными. Нужно было собраться. Нужно было перестать думать о том, что она — просто девочка, которая впервые в жизни поверила, что достойна быть с таким «Богом фигурки», как он.

       Но мысли, как назло, не слушались. Прямо, как руки, которые еле заметно тряслись.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Аделия шла к арене, и каждый шаг давался ей с трудом. Ноги будто налились свинцом, хотя обычно она летела на лёд как на праздник. Сегодня всё было иначе.

       Сегодня внутри неё поселился страх. Липкий, холодный, тягучий. Он заползал под кожу, пульсируя в висках и сдавливал горло так, что дышать становилось трудно.

       Она зашла в раздевалку, механически переоделась, зашнуровала коньки. Пальцы дрожали — так сильно, что пришлось перевязывать шнурки три раза. Первый раз — слишком туго, второй — слишком слабо, третий — она уже не чувствовала, нормально или нет. Просто затянула и надеялась, что ноги не подведут.

       Соня рядом что-то говорила, но Аделия не слышала. В ушах стоял гул — тот самый, с которым она просыпалась каждый день, но сегодня он был громче. Намного громче.

       — Ты чего такая бледная? — спросила Настя, заглядывая ей в лицо. — Выспалась?

       — Да, всё нормально, — автоматически ответила Петросян, даже не взглянув на подругу.

       Голос прозвучал чуждо. Будто даже и не её.

       Она вышла на лёд около часа дня, и холод сразу же охватил разгорячённое тело. Привычно. Знакомо, ведь лёд не предавал. А наоборот, всегда ждал. Но сегодня даже лёд казался чужим — слишком белым, слишком холодным, слишком равнодушным к её внутренним терзаниям.

       Она сделала круг, другой, разминаясь. Коньки плавно скользили, тело двигалось на автомате, но сознание было где-то далеко. Глейхенгауз уже стоял у бортика, что-то тщательно помечая в своём планшете. Рядом суетились другие тренеры, кто-то из спортсменок отрабатывал дорожки.

       — Петросян, давай прогон! — крикнул Даниил.

       Аделия сразу же кивнула. Кивок вышел каким-то резким, дёрганым что ли. Она встала в центр, глубоко вздохнув и музыка началась.

       Она поехала.

       Тело работало само — на автомате, на мышечной памяти, на тех тысячах часов, что она провела на льду. Дорожка шагов — чисто. Вращение — идеально. Тройной тулуп — игла. Каскад — хрусталь.

       Но внутри не было ничего. Пустота.

       Она двигалась, а мысли были где-то далеко.

       Среди всех этих красивых, успешных, уверенных в себе девушек её места нет.

       Она сделала выезд с двойного акселя, чуть качнувшись, но устояла.

       Ты просто случайность. Мимолётное воспоминание с Олимпиады.

       Вращение в ласточке — идеальная линия, ни одного сбоя. Тело делало своё дело, пока внутри разливалась неприятная горечь.

       Они знают его годами. Они говорят на его языке без акцента.

       Дорожка шагов — резкая, дерзкая, эмоциональная. Но эмоции были не те. Злость вместо страсти. Отчаяние вместо уверенности.

        А ты? Что ты ему дашь, кроме своих дурацких падений и вечных сомнений?

       Ты даже не знаешь, как быть в отношениях. Ты никогда не была в них. Ты всегда была одна. Всегда.

        Он привык к вниманию. К восхищению. К тому, что вокруг него всегда те, кто лучше, ярче, увереннее.

        А ты? Ты кто?

       Яркая музыка Шакиры стихла. Аделия замерла в финальной позе, тяжело дыша. Лёгкие горели, предательское сердце колотилось где-то в горле. Она не помнила, как откатала программу. Вообще. Ни одного движения.

       А Глейхенгауз хлопал в ладоши за бортом.

       — Отлично! Просто отлично! Куда лучше, чем вчера! Иди сюда.

       Она заторможено подъехала к бортику, взяла бутылку с водой и сделала жадный глоток. Руки дрожали. Так сильно, что вода неминуемо расплёскивалась, капая на лед, костюм и белоснежные коньки. Аделия искренне надеялась, что Даниил не заметит. Что он спишет это на усталость, на нагрузку, на что угодно.

       — Ты как? — спросил он, встревоженно заглядывая ей в лицо. — Выглядишь... напряжённой.

       — Всё хорошо, — ответила она, отворачиваясь.

       Но голос предательски дрогнул. Она тут же сжала бутылку сильнее, пытаясь унять дрожь.

       — Петросян. Аделия.

       Его голос стал серьёзнее, куда твёрже. Он взял её за запястье — прямо там, где была бутылка, — и мягко разжал напряженные пальцы. Бутылка моментально упала на лёд, покатившись куда-то в сторону. Аделия даже не посмотрела.

       Он накрыл её дрожащие руки своими.

       Холодные. Её руки всегда были холодными перед стартом, но сейчас они были просто ледяными. Как будто кровь перестала поступать в кончики пальцев. Как будто внутри неё вообще ничего не осталось.

       — Посмотри на меня.

       Она подняла глаза и в них стояли слёзы. Петрсоян не плакала — нет, она старалась держаться, но слёзы уже подступили, обжигая глаза и застилая взгляд.

       — Что происходит? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал. — Ты только что чисто откатала программу. Попала в список показательных на Олимпиаде, которые уже завтра. Единственная от нашей страны, а выглядишь так, будто проиграла золото.

       — Ничего, — прошептала она. — Правда. Всё нормально.

       — Не ври мне. Я тебя знаю.

       Она сглотнула. В горле застрял ком — острый, болезненный, мешающий дышать.

       — Я просто... — голос сорвался. — Я не знаю, Даниил Маркович. Я просто...

       Аделия замолчала. Как объяснить? Как сказать человеку, который учит её прыжкам, который видит её каждый день, который знает её как фигуристку, но не знает, что творится у неё внутри?

       Как сказать, что внутри неё поселился страх, который сильнее любого четверного? Что она боится быть недостаточно хорошей? Недостаточно красивой? Недостаточно своей?

       Что она смотрит на других девушек и чувствует себя маленькой, серой, почти никчёмной?

       Что она впервые в жизни влюбилась — и теперь готова разорвать себя на части, лишь бы не ошибиться?

       Глейхенгауз смотрел на неё долгим взглядом. В его карих глазах не было раздражения, не было нетерпения. Только что-то тёплое, почти отцовское.

       А потом он сжал её руки чуть сильнее.

       — Аделия, сосредоточься, — сказал он твёрдо. — Прошу тебя. Я не знаю, что у тебя там в голове, но убери это. Сейчас ты на льду. Здесь только ты и твоя программа. Всё остальное подождёт.

       Она кивнула и этот кивок вышел слишком слабым, почти неуверенным.

       — Ещё раз прогон, — сказал он мягко, отпуская её руки. — И с улыбкой. Ты ведь умеешь.

       Она оттолкнулась ото борта и поехала в центр.

       Но внутри всё равно свербело.

        Она неопытна. Не душа компании. Не лучшая фигуристка. Без мирового рейтинга. Без флага. Без гимна. Без всего.

        А он — он целый мир. Надежда Америки. Солнце, вокруг которого вращаются все.

        Кем ты себя возомнила, Петросян?

       Она разогналась для прыжка.

       И чуть не упала.

       Лезвие скользнуло, тело качнулось, руки взметнулись в стороны. Петросян устояла — чудом, на одной ноге, на грани, но устояла.

       Глейхенгауз нахмурился у борта. Что-то крикнул, но она не расслышала. В ушах снова стоял гул.

       Аделия выдохнула. Нервно поправила пучок, выбившиеся прядки прилипли к вискам, и она поехала снова.

       Потому что по-другому она не умела. Потому что даже когда внутри всё горит, когда руки трясутся, когда мысли разрывают на части — она всё равно идёт. Падает и встаёт. Снова и снова.

       Но сегодня вставать было куда тяжелее, чем обычно.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Аделия ввалилась в номер, даже не помня, как дошла от арены. Ноги гудели, голова была тяжёлой, а внутри — та самая пустота, которую она так хорошо научилась прятать за улыбками. Но сегодня прятать категорически не получалось.

       Она рухнула на кровать, даже не переодевшись. Просто лежала, уставившись в потолок, и перебирала в памяти последние недели.

       Всё началось так внезапно. Так невозможно, почти нереально, будто кто-то написал сценарий, в котором она, вечно одна, вечно замкнутая, вечно чужая, вдруг оказалась в центре чьей-то вселенной.

        Петрсоян закрыла глаза — и перед ними всплыло.

        Коридор. Пустой, холодный, с гудящими лампами. Она выходит из раздевалки в красном пиджаке, вся на нервах, с трясущимися руками. А он стоит там. Смотрит на неё так, будто она — единственное, что имеет значение.

        — Я боюсь, — говорит она. Впервые кому-то вслух.

        А он просто берёт её за руку.

       Аделия перевернулась на бок, подтянула колени к груди.

       Тот момент, когда его пальцы коснулись её пальцев. Холодные — её. Тёплые — его. Она до сих пор помнила это ощущение — как тепло растекается по коже, как перестаёт трясти, как страх отступает, потому что он рядом.

       Их первый поцелуй. Не там, у стены, когда всё смешалось — боль, обида, отчаяние, страсть. А другой. Тот, на рассвете в галерее, когда пахло ванилью и мармеладками, когда солнце золотило мрамор, а он целовал её так, будто учил наизусть.

       Она грустно улыбнулась сквозь подступившие слёзы.

       Прогулка по ночному Милану. Его рука в её. Его голос, когда он рассказывал о детстве. О том, как ненавидел коньки. О том, как хотел быть футболистом. О том, как спал в коньках и устраивал истерики. Она смеялась — впервые за долгое время так легко, так свободно, так по-настоящему.

       А сегодняшнее утро.

       Его объятия. Его шёпот. Его пальцы, гладящие её по спине. То, как он смотрел на неё спросонья — заспанный, растрёпанный, но с такой нежностью в глазах, будто она была самым ценным, что есть в этом мире.

       А потом стук в дверь. Паника. Шкаф. Мишка.

       Аделия сжалась на своей кровати в нервный комок.

       — Всё было так хорошо, — прошептала она в пустоту. — Так... правильно.

       Она притянула к себе подаренного им же зайчика, прижалась щекой к мягкой головке, вдохнула его запах — он всё ещё пах его комнатой, парфюмом и мягкими словами в утренних лучах.

       — Да что со мной не так? — прошептала она зайчику. — Почему я не могу просто радоваться?

       Зайчик молчал. Смотрел на неё своими чёрными глазками и просто молчал.

       — Я боюсь, — выдохнула она. — Я так боюсь, что он поймёт, что ошибся. Что я не та. Что я просто... случайность.

       Мысли понеслись снова.

       Они все как модели. Высокие, тонкие, с идеальными укладками и голливудскими улыбками. Алиса, Эмбер, Изабо — они знают его годами. У них общие шутки, общие воспоминания, общая жизнь, в которой ей не было места. Они говорят на его языке без акцента. Они смеются, когда он шутит. Они касаются его плеча, и это выглядит естественно. А она? Она метр с кепкой в этом своём свитере, с вечно выбивающимися прядями и тушью, которая течёт, когда она слишком много думает.

       Она запинается в английском. Она не знает, о чём говорить с его друзьями. Она замыкается, когда рядом слишком много людей. Она не умеет быть лёгкой, простой, своей.

       Она просто девочка, которая умеет падать и вставать. Которая выгрызает каждую сотую зубами, и которая попросту привыкла всегда быть одной.

       А он — солнце. Вокруг него вращаются все.

       В горле моментально защипало.

       — Я уже влюбилась, — прошептала она одними губами. — По-настоящему. Впервые в жизни. Впервые за восемнадцать лет.

       Она зажмурилась, смаргивая предательские слёзы и сжимая игрушку в руках чуть крепче.

       — Если он меня сломает, я не соберусь. Я это знаю. Я не переживу это снова. Быть одной — привычно. А перестать быть одной, а потом снова оказаться в пустоте... это убьёт меня.

       Слёзы всё-таки потекли. Тихо, беззвучно, просто две солёные дорожки по щекам. Она даже не всхлипывала — просто лежала, прижимая зайчика к себе, и позволяла им течь.

       Почему нельзя было просто быть счастливой? Почему внутри всегда этот страх? Почему, когда хорошо, обязательно включается голос, который шепчет: «Это ненадолго. Он уйдёт. Ты снова останешься одна»?

       Она вспомнила его аквамариновые глаза сегодня утром. Тёплые, счастливые, такие влюблённые. Они смотрели на неё так, будто она была самым настоящим чудом.

       — А вдруг это просто... морок? — прошептала она. — Вдруг он смотрит на меня и видит кого-то другого? Ту, кем я не являюсь?

       Она зарылась лицом в зайчика.

       — Я не знаю, как быть в отношениях. Я никогда не была. Я не знаю, что говорить, как себя вести, как не наломать дров. Я просто... я просто девочка, которая всю жизнь была на льду. Которая не умеет быть лёгкой, простой.

       Она лежала так минут десять, обнимая игрушку, пока слёзы не высохли сами, оставив после себя лишь солёные дорожки на щеках и ощущение полного опустошения.

       А потом в дверь номера постучали.

       — Адель! — раздалось из-за двери. Это точно был голос Пети. — Ты там?

       Она моментально вздрогнула, поспешно вытирая глаза рукавом и садясь на кровати. Посмотрела в зеркало напротив — красные глаза, опухшее лицо, растрёпанные волосы. Ну просто классика подростковой драмы.

       — Заходи, — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

       Дверь с лёгким щелчком открылась. Пётр влетел в номер, как обычно, с бананом в руке и с широченной улыбкой на лице. Увидел её — и улыбка чуть померкла.

       — Ты чего не отвечаешь? — спросил он уже тише, внимательно вглядываясь в её лицо. — Я звонил, писал, уже думал, тебя похитили.

       — Всё нормально, — она отвернулась, делая вид, что поправляет подушку. — Устала просто.

       — Ага, — протянул он. — А глаза красные — это от усталости, да?

       — Петь...

       — Ладно-ладно, не кипятись. Я по делу.

       Он плюхнулся на стул рядом с кроватью, откусил банан и продолжил уже с набитым ртом, но уже без привычной дурашливости:

       — Сегодня боулинг. Все фигуристы собираются. Американцы, французы, итальянцы, наши. Ты идёшь.

       — Не хочу.

       — А кто спрашивает? — он поднял бровь, пытаясь вернуть лёгкость тону. — Я не спрашиваю, я ставлю перед фактом.

       — Петь, я правда не хочу. Устала. И вообще...

       — Что вообще?

       Она промолчала. А Гуменник вздохнул, отложив банан куда-то в сторону и пододвинулся на стуле ближе.

       — Адель, — сказал он серьёзно. — Ты когда в последний раз отдыхала? Не спала, не лежала, а именно отдыхала, с людьми, с музыкой, с дурацкими играми?

       Она промолчала.

       — То-то же. Ты вечно в себе, вечно в своих мыслях, вечно переживаешь. А жизнь проходит, между прочим.

       — Я не умею так, как вы, — тихо сказала она. — Я не умею быть лёгкой. Не умею веселиться в компаниях. Я всегда была одна. Я привыкла.

       Пётр посмотрел на неё долгим взглядом. А потом взъерошил ей волосы — по-братски, грубовато, но так тепло, что до мурашек по коже.

       — Глупая ты, Петросян. Ты не одна. У тебя есть мы. У тебя есть я. И у тебя есть он, между прочим, который на тебя смотрит так, будто ты вся из мармелада сделана.

       Она улыбнулась сквозь остатки слёз.

       — Ты просто не привыкла быть счастливой, — продолжил он. — Привыкла бояться, переживать, ждать подвоха. А его нет. Понимаешь? Нет никакого подвоха. Он реально по уши в тебя влюблён.

       — Откуда ты знаешь?

       — Я видел его глаза, когда он на тебя смотрит, Адель. И поверь, я в этом разбираюсь. Мы, мужики, такие взгляды просто так не раздариваем.

       Она тут же приглушенно фыркнула.

       — И вообще, — Пётр встал, подошёл к её шкафу и начал судорожно копаться в вещах. — Одевайся. Через час выходим. Там и Малинин твой будет, напоминаю. Потусуетесь, поревнуете друг друга к кому-нибудь, поругаетесь, помиритесь... ну, вы знаете, как это у вас.

       — Петь!

       — Что Петь? Я за ваши отношения топлю больше всех. Иди давай одевайся.

       Он вытащил из шкафа её любимый бордовый свитер — тот самый, в котором она была в лобби, когда они впервые... когда всё началось.

       — Вот это надень. Он ему нравится.

       — Откуда ты...

       — Я всё знаю, — перебил он с загадочным видом. — У меня свои источники.

       Она улыбнулась уже по-настоящему.

       — Спасибо, Петь.

       — Не за что. Просто не кисни. Ты крутая. Мы все это знает. И он это знает. А если не знает — я ему бананами всё объясню, как и обещал.

       — Ты со своими бананами...

       — Это стратегия, — назидательно поднял палец он. — Не смейся над стратегией.

       Она засмеялась — впервые за этот день.

       — Иди уже.

       — Иду. Но через час чтоб была готова. Я зайду.

       Гуменник направился к двери, но на пороге всё же обернулся.

       — Адель.

       — Что?

       — Оно того стоит. Правда. Не бойся.

       Дверь закрылась. Аделия всё смотрела на бордовый свитер в своих руках. Потом на зайчика, который сидел на подушке и смотрел на неё своими чёрными глазками.

       — Ну что, герой, — рвано прошептала она. — Похоже, придётся идти.

       Она прижала свитер к лицу и жадно вдохнула. Он пах ею. Им. Тем самым вечером и ночью, когда всё только начиналось.

       — Может, Петя и прав, — прошептала она комнатной тишине. — Может, стоит просто перестать бояться и позволить себе жить.

       Зайчик на кровати молчал. Но, кажется, одобрял.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Боулинг оказался огромным — разноцветные дорожки, неоновые огни, громкая музыка, гул голосов, смех, звон кеглей, запах попкорна и чужого веселья. Аделия вошла внутрь, и первое, что почувствовала — как всё это давит на неё. Слишком ярко. Слишком громко. Слишком... много.

       Второе — его присутствие.

       Она ещё не видела его, но уже знала, что он здесь. Чувствовала кожей, тем самым странным шестым чувством, которое включилось в ней несколько дней назад и теперь не отключалось.

       Она поправила край бордового свитера — того самого, мягкого, уютного, который Пётр вытащил из шкафа. Того, в котором она была в лобби, когда всё началось. Волосы распущены — тяжёлой тёмной волной падают на плечи, касаясь свитера и делая её немного... другой. Не той замкнутой девочкой, которой она была всю жизнь.

       Глаза чуть подведены, губы блестят — совсем немного, не для сцены, а так, для себя. Чтобы чувствовать себя увереннее. Хотя бы пытаться.

       А потом она увидела его.

       Илья стоял у одной из дорожек в компании американцев. Высокий, светловолосый, в своей привычной тёмно-синей толстовке — той самой, в которой они гуляли по ночному Милану. Смеялся над чем-то, что сказала Эмбер. Рядом с ним была Изабо.

       Та самая Изабо. Высокая, тонкая, с идеальной укладкой — каждый волосок лежал на своём месте. С идеальной голливудской улыбкой, от которой у Аделии внутри всё сжималось в тугой болезненный комок. Изабо что-то говорила, касаясь его плеча, и он слушал, наклонив голову, улыбаясь в ответ.

       Аделия тут же замерла.

       Всё, что она запихивала поглубже весь вечер — все эти мысли, все эти страхи, вся эта неуверенность — вырвалось наружу в один момент. Она смотрела на них и чувствовала себя совсем маленькой. Серой. Чужой. Изабо была такой... своей. Такой лёгкой. Такой правильной для этого мира — мира американских звёзд, громких вечеринок и уверенных улыбок.

       А она? Она стояла в своём бордовом свитере, с распущенными волосами, которые вечно лезут в глаза, и чувствовала, как внутри разливается знакомая холодная пустота.

       — Эй, — Петя тронул её за плечо. — Ты чего? Идём.

       Она вздрогнула, заставила себя улыбнуться и пошла за ним. Ноги двигались почти что на автомате.

       В этот момент Илья наконец поднял голову и увидел её.

       Их взгляды встретились через весь зал — через разноцветные дорожки, неоновые огни и толпу смеющихся людей.

       На секунду — всего на одну бесконечную секунду — она увидела в его аквамариновых глазах тот самый свет. Тот, от которого у неё внутри всё таяло, от которого хотелось бежать к нему, несмотря ни на что. Он уже шагнул в её сторону, уже улыбнулся...

       Но Изабо снова что-то сказала, коснулась его руки, и он обернулся.

       Аделия отвела взгляд первой, сердце тут же больно кольнуло.

       — Давай к нашим, — сказала она Пете, из всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я пока не готова к американцам.

       Гуменник понимающе кивнул. Он ничего не сказал, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое, такое поддерживающее.

       Они подошли к столику, где уже сидели Настя, Соня и Ника. Аделия плюхнулась на диван, взяла стакан с водой и сделала жадный глоток. В горле пересохло так, что было трудно дышать.

       — Ты как? — спросила Настя, внимательно вглядываясь в её лицо.

       — Нормально.

       — Врёшь.

       — Обычно.

       Губанова только вздохнула, но ничего не сказала. Просто положила руку ей на плечо — мол, я рядом.

       А Аделия всё смотрела на американскую компанию. Илья снова смеялся с Изабо. Только с ней, как назло. Та стояла слишком близко. Слишком. Её рука снова легла на его плечо, и это касание обожгло Аделию даже на расстоянии, заставив вздрогнуть.

       — Привет, — раздалось где-то рядом.

       Она обернулась. Перед ней стоял высокий парень с открытой улыбкой и светлыми глазами. Русые волосы чуть взлохмачены, на лице — приветливое выражение, без тени насмешки или снисходительности. Она узнала его — Максим Наумов, американский фигурист с русскими корнями. Они никогда не общались, но она видела его на тренировках, мельком, в толпе других американцев.

       — Макс, — представился он, протягивая руку. — Максим Наумов. Мы, кажется, не знакомы. Ты же Аделия?

       Она коротко кивнула и пожала его руку. Ладонь американца была тёплой, уверенной.

       — Я... да.

       — Можно присесть? — спросил он, кивая на свободное место рядом.

       Она снова кивнула. Макс сел, бросив быстрый взгляд в сторону американской компании, а потом снова посмотрел на неё.

       — Я друг Ильи, — сказал он прямо. — И по совместительству тот, кто должен присматривать, чтобы он не наделал глупостей.

       Аделия удивлённо подняла бровь.

       — И часто он их делает?

       — С твоего появления — постоянно, — Макс усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего, кроме тепла. — Но в хорошем смысле. Ты на него как-то странно влияешь. Он сегодня на тренировке летал так, что все рты открыли. Даже отец его, Роман, стоял с таким лицом, будто впервые сына увидел.

       Петросян почувствовала, как щёки моментально теплеют. Этот румянец — вечный её предатель.

       — Я... не знала.

       — Ага, — Наумов откинулся на спинку дивана, расслабленно, по-свойски. — А ещё он весь вечер только о тебе и говорит. «Аделия то, Аделия сё». Мы уже устали слушать. Я, если честно, думал, ты окажешься какой-нибудь фотомоделью с обложки, а ты... — он осёкся, потом улыбнулся. — Ты нормальная. Это приятно.

       Она улыбнулась в ответ. Почти.

       — А чего он тогда там стоит? — она кивнула в сторону американцев, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

       Макс проследил за её взглядом. Посмотрел на Илью, на Изабо, которая снова что-то рассказывала, активно жестикулируя.

       — С Изабо? — переспросил он. — А, не обращай внимания. Она везде с ним тусуется, но это просто дружба. У них ничего нет.

       — Откуда ты знаешь?

       — Потому что я его друг и он мне всё рассказывает, — Наумов пожал плечами. — А ещё потому что он на тебя смотрит так, будто ты — единственная девушка на планете. А на Изабо — просто как на подругу. Ты бы видела его лицо, когда ты вошла. Он чуть не споткнулся, честное слово.

       Она посмотрела на него. В его светлых глазах не было насмешки. Только искренность, только желание помочь.

       — Ты правда так думаешь?

       — Я знаю, — сказал он просто. — Иди к нему. Он ждёт. Весь вечер только и делает, что ждёт.

       Петросян растерянно покачала головой.

       — Не сейчас. Я... мне нужно время.

       Макс вздохнул, но кивнул. В этом жесте не было разочарования — только принятие.

       — Ладно. Но если что — я рядом. И бананы у Пети стрельну, если понадобится моральная поддержка.

       И вот тут она уже засмеялась — неожиданно для себя, легко, почти счастливо.

       — Вы с Петей сговорились?

       — Нет, — Наумов моментально подмигнул. — Но бананы — это серьёзно. Петя уже легенда в американской раздевалке. Мы все теперь едим бананы. ЧатGPT рулит.

       Она рассмеялась уже куда громче, прикрывая рот рукой. Настя рядом только удивлённо приподняла бровь — она редко слышала смех Аделии.

       Спустя какое-то мгновение, Петросян всё же посмотрела в сторону американцев. Илья уже искал её глазами. На этот раз их взгляды встретились, и она не отвела первой.

       Малинин улыбнулся — той самой своей улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Она наконец улыбнулась в ответ. Чуть-чуть. Одними уголками губ.

       Но этого хватило. Пока.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Они играли уже около часа.

       Аделия сидела в привычной компании Насти, Сони, Ники и Пети, и, как ни странно, ей было... почти комфортно. Петя отпускал свои дурацкие шутки про бананы, Ника показывал, как правильно кидать шары, Настя подбадривала после каждого неудачного броска. Здесь не нужно было притворяться. Здесь она была просто Аделией — той, которая умеет смеяться над своими ошибками, а не закапываться в них с головой.

       Нужно было признать, у неё не особо выходило. Шары упорно уходили в желоб, кегли падали в лучшем случае по три-четыре за раз. Но она смеялась над своими промахами, позволяла Пете комментировать каждый бросок с пафосом спортивного комментатора, даже пару раз почти расслабилась.

       — Петросян, ты как будто не шар кидаешь, а мечты в никуда! — хохотал Гуменник после очередного промаха.

       — Зато с душой! — парировала она, и это было почти правдой.

       Аделия почти не смотрела в сторону американцев. Почти.

       Но краем глаза всё равно видела, как Илья смеётся над чем-то, как поправляет упавшую на лоб прядь платиновых волос, как Изабо снова касается его тела. Каждый раз, когда это происходило, внутри что-то неприятно ёкало, сжимаясь в тугой болезненный комок. Она отворачивалась, делала глоток воды и заставляла себя продолжать слушать Петю.

       Только вот надоедливый комок не проходил.

       — Okay, everyone! — Эмбер вдруг вскочила на стул, привлекая всеобщее внимание. Её звонкий голос моментально перекрыл музыку и гул голосов. — Alysa and I just came up with an idea! We need to mix up the teams! Otherwise, Americans with Americans, Russians with Russians—it's boring!

       Идею подхватили сразу несколько человек. Кто-то зааплодировал, кто-то засвистел. Аделия почувствовала, как внутри всё сжалось. Она перевела взгляд на Петю, но тот только пожал плечами — мол, не дрейфь, прорвёмся.

       Эмбер же спрыгнула со стула и начала метаться между столиками, распределяя людей с энергией урагана.

       — Okay, Alysa, you're with the Italians! Nika, you're with us! Petya, you're with the French—they've got some funny guys over there! And you, Adele...

       Она цепко схватила Аделию за руку и тут же потащила за собой, не спрашивая согласия.

       — You're with us, the Americans! Come on, come on—Ilya, Izabo, and I are there—it'll be fun!

       Петросян даже не успела ничего сказать. Эмбер уже тащила её к дорожке, где стояли Илья, Изабо и ещё парочка американцев. Сердце забилось где-то в горле.

       Малинин увидел её — и его лицо мгновенно осветилось той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё таяло. Он даже шагнул в её сторону, забыв про шар, который держал в руках.

       — Привет, — сказал он тихо, когда она оказалась рядом. В его аквамариновых глазах было столько тепла, что на секунду все страхи отступили.

       — Привет, — ответила она, чувствуя, как щёки предательски теплеют.    

       Их пальцы на секунду соприкоснулись, когда он передавал ей шар, и этого мгновения вполне хватило, чтобы в груди разлилось спасительное тепло. Она почти поверила, что всё будет хорошо.

       Но тут рядом возникла Изабо.

       — Oh, Adelia! — сказала она с той особенной американской приторностью, от которой у Аделии всегда внутри всё сжималось. — I'm so glad you're here with us! You're always hanging out with the Russians, but we're actually more fun here, by the way!

       Левито рассмеялась, запрокинув голову, и этот смех резанул по нервам Аделии острым лезвием. В нём было что-то собственническое, будто Изабо говорила: «Это наша территория, а ты здесь просто гостья».

       Петросян выдавила кривую, чуть натянутую улыбку в ответ.

       — Thanks.

       Они начали играть. Илья старался держаться рядом, объяснял, как лучше кидать, касался её руки, когда поправлял хват, шептал что-то ободряющее. Она почти расслабилась. Почти.

       Но Изабо не отходила от них не на шаг. Она комментировала каждый бросок Ильи, восхищённо ахала, когда у него получалось, вечно касалась его руки, его спины. И делала это так естественно, будто имела на это право. Будто они были своими. Будто Аделия была здесь лишней.

       Петросян сжимала шар похолодевшими пальцами и заставляла себя улыбаться.

       В перерыве между бросками Изабо подошла к ней. Подошла именно тогда, когда Илья отошёл к Максу обсудить что-то. Не случайно. Аделия поняла это сразу.

       — Listen, Adele, — сказала Изабо, делая глоток из своего стакана и глядя куда-то в сторону, будто разговор был неважным, почти случайным. — I've been meaning to ask you something for a while. Do you remember your interview after the freestyle?

       Аделия тут же замерла. Воздух вдруг стал густым, почти осязаемым.

       — The one where you said you were ashamed to go home? — Изабо улыбалась, но в глазах не было тепла. Ни капли. — Like, you let everyone down, didn't live up to expectations, all that...

       Она сделала паузу, будто смакуя момент. Будто наслаждалась тем, как Аделия побледнела.

       — And now, looking at you, I wonder... aren't you ashamed at all anymore? Look how you're smiling. Look how...

       Она перевела взгляд на Илью, который в этот момент разговаривал с Максом на другой стороне дорожки. Перевела медленно, с намёком.

       — ...you're having such a good time.

       Аделия почувствовала, как кровь медленно, но верно отливает от лица. Как руки становятся ледяными. Как внутри разверзается та самая холодная пустота, которую она так старательно заталкивала поглубже весь вечер, всю последнюю неделю, всю жизнь.

       Слова Изабо врезались в неё, как нож. Холодный, острый, безжалостный. Они били не просто в больное — они били в самое сердце. В то, что она сама себе шептала по ночам, обнимая зайчика. В то, что пыталась заглушить его улыбкой, его голосом, его теплом.

       «Ты случайность. Ты чужая. Ты не имеешь права быть здесь. Тебе должно быть стыдно».

       Она хотела ответить. Хотела сказать что-то резкое, защититься, объяснить, что... что? Что она имеет право быть счастливой? Что её чувства — не предательство по отношению к себе, к своему прошлому, к своей боли?

       Но слова застряли в горле острым комом. Она открыла рот, но не смогла выдавить ни звука.

       — I... — начала Петрсоян, и голос дрогнул, сорвался, превращаясь в жалкий хрип.

       Изабо смотрела на неё с лёгкой, почти довольной улыбкой. Будто ждала, что та ответит. Будто проверяла — насколько глубоко засели её слова. Будто наслаждалась эффектом.

       И именно в этот момент к ним подошёл Илья.

       — Hey, why are you just standing there? — спросил он, переводя взгляд с одной на другую. В его голосе было беспокойство. — Are we playing or not?

       Он посмотрел на Аделию — и его улыбка чуть померкла. Что-то в её лице, в её побелевших щеках, в её расширенных глазах, в том, как дрожали её губы, сказало ему, что произошло что-то абсолютно нехорошее.

       — Адель? — тихо спросил он, переходя на русский и делая шаг к ней навстречу. — Ты в порядке?

       Она сглотнула. Сглотнула этот ком, эту боль, этот стыд и заставила себя кивнуть.

       — Да. Всё хорошо.

       Голос прозвучал чуждо. Пусто. Будто говорил кто-то другой, а она просто наблюдала со стороны.

       Изабо уже успела отойти, издевательски бросив напоследок через плечо:

       — Well, good luck with the game! — и в этом «вам» слышалось что-то настолько насмешливое, от чего Аделии захотелось провалиться сквозь землю.

       Петросян смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри разгорается пожар. Стыд. Боль. Злость. Обида. И над всем этим — ледяная пустота, которая росла, заполняла каждую клетку, вытесняя воздух.

       «Тебе уже не стыдно?»

       Она в моменте прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Металлический, солёный. Попыталась унять дрожь в руках, но они не слушались.

       — Адель, — Илья взял её за руку. Его ладонь была тёплой, но это тепло не проникало внутрь. Оно скользило по поверхности и падало в пустоту. — Что она сказала?

       Петросян лишь покачала головой. Не могла говорить. Не могла чувствовать. Если откроет рот — разобьётся.

       — Ничего. Правда. Всё нормально.

       Но это было неправдой. И они оба это знали.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Игра продолжилась, но Аделия уже не чувствовала ничего.

       Она механически брала шар, подходила к дорожке, кидала. Шар уходил в желоб, кегли не падали, но ей было всё равно. Она просто двигалась, чтобы не стоять столбом. Чтобы не думать. Чтобы не разбиться прямо здесь, под этими неоновыми огнями, под эту громкую, чужую музыку.

       Руки не слушались. Ноги были ватными. Внутри — та самая холодная пустота, которую она так хорошо знала. Та, что приходила всегда, когда становилось слишком больно. Защитный механизм. Отключение чувств. Она уходила в неё, как в убежище. Другого не знала и не умела.

       Илья пытался подойти. Она чувствовала его взгляд — обеспокоенный, вопрошающий. Он что-то говорил, касался её руки, но она не слышала. Звуки доходили до неё будто сквозь толщу воды — приглушённые, искажённые, такие неважные. Она видела, как движутся его губы, но смысл ускользал, разбиваясь об эту ледяную стену, которую она возводила внутри.

       — Адель? — снова спросил он. — Ты точно в порядке?

       Петросян лишь кивнула. Даже не посмотрев на него.

       Кивок вышел безжизненным, механическим. Карамельные глаза смотрели сквозь него, куда-то в пустоту.

       Илья нахмурился, хотел сказать что-то ещё, но в этот момент Макс окликнул его с другого конца дорожки. Илья обернулся на секунду, а когда повернулся обратно — Аделия уже отошла к столику, взяла стакан с колой и сделала глоток.

       Она смотрела в одну точку. Внутри было пусто.

       Изабо с Алисой переместились к бару, что-то обсуждали, смеялись. Изабо чувствовала себя здесь как рыба в воде — легко, свободно, победно. Она то и дело бросала взгляды в сторону Аделии. Короткие, скользящие, но в каждом читалось что-то... оценивающее. Изучающее. Почти хищное.

       Петросян чувствовала эти взгляды почти что кожей. Каждый из них оставлял невидимый след, ещё один крошечный порез. В последствии — шрам.

       Она снова взяла шар, подошла к дорожке, кинула. Шар с грохотом ушёл в желоб. Кто-то из американцев что-то крикнул, но она не разобрала. Да и не хотела.

       Телефон в кармане черных брюк внезапно завибрировал.

       Она достала его механически, даже не думая. Экран светился уведомлением. Незнакомый номер. Но она почему-то сразу знала, от кого это.

       Пальцы дрожали, когда она открыла сообщение.

       «You're wasting your time, baby. You won't win this game where the grand prize is Malinin. We share a childhood, shared memories, and mutual friends. I know him in ways you could never even imagine. His first kiss was with me. His first time was with me. I taught him how to laugh; I was there when he became who he is. And you? You're just a fling at the Olympics. Cute, but temporary. Don't waste time you could spend on someone who'll actually be yours.»

       Аделия моментально замерла.

       Она перечитала сообщение один раз. Потом второй. Потом третий. И ещё раз, и ещё.

       Слова впивались в неё, как иглы. Каждое предложение — отдельный удар. Каждое слово — доказательство того, что она сама себе шептала сегодня днём, обнимая зайчика на кровати. Того, что пыталась заглушить его улыбкой, его голосом и теплом.

       «Общее детство». «Общие воспоминания». «Первый поцелуй». «Первый раз». «Приключение на Олимпиаде».

       Она подняла карамельные глаза от экрана. Изабо смотрела прямо на неё. В руке у неё был телефон. Она улыбалась. Спокойно, уверенно, победно. Улыбкой победительницы, которая знает, что противник уже повержен.

       Аделия смотрела на неё и чувствовала только, как земля уходит из-под ног.

       Она перевела взгляд на Илью. Он смеялся над чем-то, что сказал Макс. Такой красивый. Такой далёкий. Такой... чужой, в этот момент.

        «Я знаю его так, как тебе и не снилось».

       Карамельные глаза моментально защипало.

       И Петросян моргнула. Раз. Другой. Слёзы подступили, но она сморгнула их. Потому что не здесь. Не сейчас. Не при всех. Она не доставит им этого удовольствия.

       Аделия поспешно спрятала телефон в карман, поставила стакан с напитком на столик и направилась прямиком к выходу. Каждый шаг давался с трудом, ноги будто налились свинцом, но она заставляла себя двигаться. Только бы дойти. Только бы не разорваться прямо здесь.

       — Адель? — встревоженно окликнула Соня, стоявшая рядом с Настей. — Ты куда?

       — В номер, — ответила она, не оборачиваясь. Голос звучал ровно. Пусто. Будто говорил кто-то другой.

       — Но мы же только начали...

       — Устала. Правда. Простите.

       Аделия уже натягивала куртку на ходу, когда почти столкнулась с Максом. Он стоял у выхода, и рядом с ним... Илья.

       Они разговаривали о чём-то, но тут же замолчали, когда она подошла. Илья шагнул к ней моментально, в его аквамариновых глазах было беспокойство, надежда, что-то ещё, чему она не позволяла себе верить.

       — Адель, — начал он. — Ты уходишь? Подожди, давай я хотя бы провожу...

       Но она даже не посмотрела на него.

       Её взгляд скользнул по его лицу, не задерживаясь, не цепляясь. Будто он был частью стены. Будто его здесь и вовсе не было.

       Она смотрела только на Макса.

       — Ты уже уходишь? Всё в порядке? — спросил Наумов с беспокойством.

       Петросян остановилась. Посмотрела на него. Добрые голубые глаза, искреннее участие. Не его вина. Он единственный из американцев, кто не сделал ей ничего плохого.

       — Да, Макс, спасибо. Было приятно познакомиться.

       Она на автомате протянула ему руку. Он пожал её, растерянно, переводя взгляд с неё на Илью и обратно.

       — И тебе... Адель, ты точно...

       — Хорошего вечера, — перебила она мягко, уже просто не в силах вынести обрушивающих эмоций. — Правда. Идите, веселитесь.

       Петросян развернулась и поспешно пошла к выходу, так ни разу и не взглянув на Илью. Не обернувшись. Не сказав ни слова.

       А Илья просто стоял как вкопанный, глядя ей вслед. В его аквамариновых глазах было столько непонимания, боли и вселенского отчаяние, что было даже трудно смотреть.

       — Адель! — крикнул он, но она уже вышла.

       Дверь боулинга закрылась за ней с тихим щелчком.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

       Ночной Милан встретил её привычной прохладой и тишиной. Только где-то вдалеке гудели одинокие машины. Аделия шла быстрым шагом, почти бежала, сжимая в кармане телефон, который разбил её сегодня окончательно.

       Предательские слёзы наконец текли по щекам, и она даже не пыталась их вытирать. Зачем? Она и без них была жалкой, картинка бы разительно не поменялась.

        «Ты просто приключение на Олимпиаде».

       Аделия шла по пустынным улицам к деревне и только могла шептать в пустоту:

       — Дура. Какая же ты дура, Петросян.